Распространяясь на Западе, все это привело к совершенно мифологическому представлению об особой японской свободе нравов, особой сексуальности этой культуры и о особых сексуальных данных японских мужчин. Такой миф существует где-то с конца XIX века и жив и поныне.
Но это лишь один из многих мифов. Да, в Японии и сейчас очень популярны эротические комиксы манга, иногда очень крутые (хэнтай). Но в жизни японцы вполне целомудренны.
Вернемся к раннему восприятию японского искусства и культуры на Западе. Этот самый миф, крайне превратно понятый, подчас оборачивался очень забавными пируэтами. В числе прочих импрессионистов и постимпрессионистов Винсент Ван Гог тоже весьма увлекался японскими гравюрами. У него была своя коллекция, многие формальные приемы и мотивы оттуда он в своем творчестве позаимствовал, кое-что просто копировал. В частности, он скопировал известную гравюру Хиросигэ с «Видом цветущей сакуры в саду Уэно». Но поскольку картинка, видимо, показалась ему недостаточно яркой и выразительной или просто по краям слева и справа осталось какое-то место, он решил туда дописать что-то японское. И, пользуясь опять же своей коллекцией (точнее, собранием Самюэля Бинга, известного арт-дилера — одного из первых, кто продавал японские произведения искусства в Париже), он скопировал некие иероглифы, довольно близко к тексту (они читаются), и так украсил свою копию с Хиросигэ. Читающий иероглифы с изумлением прочтет объявление публичного дома с адресом. Такого рода нелепицы часто сопровождают знакомство европейцев с японской традиционной культурой.
К концу XIX века, видимо, сменилась парадигма западного мира и изменилась сексуальная мораль, нашедшая отражение в скандальных картинах Эдуарда Мане «Олимпия», «Нана», в откровенных описаниях друга Мане — Эмиля Золя, который, кстати, изображен на портрете кисти Манэ в окружении японских гравюр. Эта тема не без помощи, полагаю, японских гравюр вошла в мейнстрим европейской культуры — и тема, и способы изображения. Появилась отменная криволинейность, плавные и изогнутые очертания женских фигур, которых раньше в европейской живописи не было, с точностью воспроизводящие силуэты, подчас просто немыслимые изгибы фигур гейш.
Все это перешло в чрезмерно напряженное эротическое поле, популярное в культуре сначала Франции, а потом других стран Запада и России в конце XIX в., где японизм (жапонизм — japonisme, как тогда говорили) был одним из главных формальных приемов. Там эротика переплелась с декадансом. Для декаданса или европейского art nouveau характерен ассиметричный линеарный плоскостный узор, прямо заимствованный из канонических форм японского искусства. Появились мифы об особой красоте, грациозности, податливости японских женщин — Мадам Баттерфляй, которая трепетала, как бабочка, страдая от жестоких европейских мужчин. Появилась новая женственность или женоподобность в европейском искусстве, столь характерная для периода декаданса и модерна. Парадоксальным образом к концу XIX века жапонизм внес изрядную лепту в сложение эстетики декаданса, которая намного шире формального стиля art nouveau. Декаданс был стилем жизни, включавшим в себя чрезмерные эстетизм, имморализм и ослабленную волю к действию.
Прозорливец Мандельштам писал, что XIX век был проводником буддийского мертвящего влияния в литературе. В частности, он вовсю крыл братьев Гонкуров, а они имеют честь быть авторами первой монографии на западных языках о японском художнике. Это была книга о художнике Утамаро. Показательно, что называлась она «Утамаро — певец зеленых домов». «Зеленые дома» — то, что в Европе называется «квартал красных фонарей». Почему Мандельштам писал о «мертвящем буддийском влиянии в литературе»? Остается лишь поражаться его гениальному культурологическому прозрению: тогда это было не так очевидно, как стало впоследствии.
Все, наверное, слышали в общих чертах, что такое буддизм вообще или что такое буддизм в Японии. Вместо того чтобы наукообразно рассказывать об этом, я лучше отзовусь словами одного из персонажей постсоветской русской литературы, кажется, у Пелевина это было, — выражение несколько хулиганское, но мне очень понравилось: «Буддизм — не что иное, как реакция на нехватку предметов первой необходимости». Характеристика остроумная, хотя, конечно, неполная и не совсем академическая.