Вокруг меня в то время появилось множество людей, с которыми я никогда бы не стала общаться по собственной воле. Какая-то подруга, не помню ее имени, всем видом в общем-то похожая на даму легкого поведения. Одевалась она шикарно, в какие-то невероятные шубы и люрексные платья. Что общего у меня было с ней? Да ничего. Но она «страстно» хотела «дружить». А я не могла ей отказать. Помню ее товарища Бориса, который почему-то часто подвозил меня вместо моего шофера (у меня уже к тому времени был свой шофер). Видимо, моя охрана доверяла этому Борису… Не зна-а-аю-ю-ю! И вот везет меня как-то этот Борис и говорит:
– Ты вот что, девочка! Завязывай с этой своей философией. А то, я смотрю, книги какие-то у тебя странные, знаки и эти, как их… ммм?..
– Мандалы? – спрашиваю я и достаю из рюкзака недавно приобретенный мною журнал с фотографиями невероятно красивых буддийских мандал. Видимо, ему кто-то донес, что я читаю такой журнал.
– Во, во – мандалы, мандалы! – поморщившись, говорит Борис. – Не засоряй себе голову этой х…й.
Что я ответила ему тогда, я не помню. Наверное, начала умничать и доказывать что-то свое. Но с тех пор я этого Бориса больше не видела. Только его пассию, которая стала еще более навязчивой.
Мне решили создать имидж. Привезли к стилисту. Тонкий кудрявый юноша, жеманно выговаривающий слова и с кошачьими повадками. Звали его Саша Тадчук. Саша остриг мои волосы и покрасил в черный цвет. Потом мы поехали с ним в какой-то модный магазин и купили все, что он сказал. Мне все это не особо нравилось, но он решил, что должно быть так.
Что-то у нас Сашей не заладилось. Саша меня невзлюбил, уж не знаю отчего. Однажды довольно резко сказал: «Я знаю! Ты нас не любишь! Нос воротишь!» Потом я поняла, что говорил он о «нетрадиционной ориентации». Если честно, мне было совершенно все равно, но он почему-то так решил. Так у меня появился первый недоброжелатель в среде моих коллег по цеху.
Однажды мой улыбчивый продюсер сказал по секрету, что они решили выдать меня замуж.
– Но я не хочу замуж! – парировала я тотчас же.
– Это еще только проект, девочка! Ты, главное, глупости не делай. Слушай, что тебе говорят, и слушайся! Тебе Филипп Киркоров нравится?
– Нет!
– Ну и дура!
Примерно такой разговор состоялся однажды.
Но после этого разговора на всех тусовках я стала более внимательно приглядываться к Филиппу. Намек-то я поняла… Но чтобы фантазировать на тему замужества с Киркоровым? Нет! Нет и нет!
Ну яркий, веселый, поет хорошо, взгляд томный, с поволокой. Но я бы никогда не смогла в него влюбиться. Слишком красив!
– Сегодня важный вечер. Сегодня мы в Останкино, – заговорщически сказал мне мой улыбчивый продюсер. – К тебе подойдет Игорь и кое-что скажет.
– Какой Игорь? – наивно спрашиваю я.
– Подойдет – сама поймешь.
Интригу повесил. Эх, знал бы он тогда, что я понятия не имела, ни как кого зовут в шоу-бизнесе, ни кто чем занимается. Мое дело было песни петь и выглядеть хорошо. Более того, все мое существо было погружено в глубины открывшихся передо мной философских путей.
И вот в коридорах Останкино, недалеко от сцены, пока я хлопала накрашенными ресницами, разглядывая более-менее известных личностей, в том числе и громогласного Филиппа Киркорова, который как нарочно вертелся поблизости, меня нежно прихватили за локоток и отвели в сторонку.
– Слушай внимательно, девочка, – услышала я вкрадчивый голос лысеющего дяденьки с гладким лицом и очень добрыми глазами.
– Игорь? – спросила я, памятуя о предупреждении. – Вы Игорь?
Лысоватый удивленно глянул на меня, словно я глупость невероятную сморозила, сморгнул и продолжил:
– Да, я Игорь. Правильно. Ты, главное, слушай и не перебивай. Специально на тебя придет посмотреть Алла. Ты уж постарайся сегодня. Выступи хорошо. Договорились? – и тут он махнул рукой Филиппу: – Филипп! Подойди-ка. Я хочу тебя познакомить с хорошей девочкой. Это Наташа. Поет песню «Все в твоих руках».
Филипп мгновенно переместился, расплылся в улыбке и очень тепло меня поприветствовал:
– Наташа! Рад! Очень рад! Успешного выступления вам!
Потом лысоватый похлопал меня по плечу и исчез.
***
Спела я хорошо, вернее, держалась на сцене хорошо. Голос все равно шел дабл-треком к уже готовой фонограмме. Это всегда очень раздражало. На всех площадках, даже на самых-самых популярных, все телевизионные шоу записывались исключительно под фонограмму. Живьем петь не разрешалось. И хорошо еще, если на сцене стоял микрофон. Как-то раз в Олимпийском, на очередной съемке, я даже повздорила с режиссером Александром Ревзиным по поводу микрофона. Я буквально требовала дать мне в руки хотя бы муляж микрофона.