– Кем был его родитель? – Подумала Ева и украдкой улыбнулась своим нецеломудренным мыслям, но слева опять заскрипело.
– У нас с вами один отец, сударыня.
– Ещё чего! – Попыталась было возразить Адамовна, но губы почему-то не слушались, и её возражение осталось неозвученным. – Ушастых в нашем роду не было! – Продолжила она свою реплику мысленно, вспоминая своих ближайших родственников. – Уши у всех были нормальными, то есть, не больше и не меньше, чем у других. Ушастых не было. Это точно. – Торжествующе повторила Ева, но тут же спохватилась. – А, как это он узнал, что я об его родителе подумала? Он, что мысли читает? И почему это на нём этот чёрный балахон? Может, завхоз? Может, врачи и медсёстры заняты, и ему поручено меня до палаты провести?
От волнения Ева почувствовала кружение в голове и споткнулась на левую ногу.
– Да, вы не нервничайте, любезная. – Вновь прервал размышления Евы Ушастый. – Я провожу вас, куда следует.
– И где это самое «куда следует»? Идём, идём и никак не дойдём. – Возмутилось в мозгу Евы, и она почувствовала, что теряет правильный вид.
– Напрасно вы горячитесь. Прошло всего три секунды земного времени. У нас ещё пять минут пятьдесят семь секунд. – Вновь попытался успокоить её незнакомец.
– Надо же, какая точность. – Всё также безмолвно съязвила Адамовна.
– Да. От клинической до биологической – примерно столько. Редко больше. – Не заставил себя ждать с ответом проводник.
– Это чёрт знает, что такое! – Согрешила мыслями Ева, окончательно осквернив себя гневом. – Лазит в мою голову, как к себе в карман! Нет, это не завхоз. Тогда, кто? – Она ещё раз всмотрелась в подозрительное ухо идущего. – Не нравится он мне. Пойду ка я домой. – Адамовна попыталась остановиться, однако ноги продолжали шагать вперёд. – Третий бокал был лишним. – Поставила она себе диагноз и повторила попытку дать задний ход.
– Напрасный труд. – Проскрипел Ушастый. – Движение здесь одностороннее.
– Везде двустороннее, а здесь – одностороннее. – Не поверила Ева и вновь нажала на тормоз.
– Как раз наоборот. Везде и всегда было и будет только одностороннее. Двигательный плюрализм – не более, как иллюзия. Чем меньше глазок, тем больше ему видится дорог.
– Нет, это не завхоз. – Подвела итог Адамовна, вспомнив Григория, заведующего хозяйственной частью магазина «Мясцо», где она усердно и вежливо вот уже треть прожитых лет торговала колбасой и сосисками. – Завхоз существо необразованное, грубое, часто пьющее, а этот, сразу видно, интеллигент. – Тут Ева испытала радостный подъём от пришедшего в её голову озарения. – Психотерапевт! Точно! Потому и мысли читает на расстоянии. Потому и халат у него особенный, тёмный, потому как психотерапия эта – дело мудрёное, малоизученное. Мистика, в общем! Ага.
– Ну, вот мы и пришли! – Вновь скрипнуло слева.
Ева напрягла глаза, пытаясь рассмотреть в неопределённой мутности что-нибудь определённое, и в это мгновение из туманной пустоты перед ней возникла дверь с табличкой, на которой неровно, будто бы в спехе, было начертано «ПАЛАТА №13».
– Нет уж, увольте. В палату №13 идите сами, а мне, коль назад у вас здесь пути нет, давайте палату №14. – Оттелеграфировала Адамовна сквозь сомкнутые уста и услышала в ответ.
– Выше нет. Это наивысшая ступень.
– Не надо мне наивысшую! Меня и общая палата устроит! В одноместной, пожалуй, скучно будет. – Упорствовала Ева.
– Тут вам тоже скучать не придётся. – В скрипе собеседника появились резкие аккорды. – Он коснулся двери костлявой рукой с длинными желтоватыми пальцами, и она распахнулась. – Входите!
Ева шагнула, но как-то не подумав, неосмотрительно, опять с левой ноги; и тут же нога эта поехала вперёд, словно под ней была лужа подсолнечного масла. Правая безвольно, без малейшего сопротивления последовала в том же направлении, и Ева почувствовала, что падает назад, теряя тапки и ещё что-то. Приземление произошло внезапно, жёстко и болезненно. Всё вокруг неё наполнилось вдруг какой-то вознёй, и сквозь мутный туман неопределённости проступило нечто совершенно из ряда вон.
Адамовна увидела себя и всё вокруг, увидела так, как будто один из двух её глаз был вмонтирован где-то под потолком, как камера наружного наблюдения. В этом кино она лежала на длинном фарфоровом блюде, с золотистой каймой по краю, точно таком, на каком совсем недавно подавала гостям запечённого поросёнка по случаю собственных именин. Ева смущённо отметила, что была она, как говорится, в чём мать родила. Однако, то, в чём родила её мать, кто-то обильно присыпал какой-то трухой, пахнущей чесноком, хреном и ещё чем-то. За столом сидело четверо. По правую руку от неё – нечто, что невозможно было назвать иначе, как свинья: рыло, маленькие, тёмные бусинки глаз на обширной, сдобной физиономии и вялые, словно в летний зной лопухи, уши. В общем, всё выглядело вполне по-свински за исключением того, что это «всё» было облачено в судейскую мантию и четырёхугольную шапочку. Этот факт совсем не смутил Еву. Она видела на своём веку всякое. В том же стиле были одеты и остальные заседающие, однако, на этом сходство меж ними заканчивалось. Они, без сомнения, были с разного поля ягоды. Одна, то есть один – с двумя огромными улитками рогов на голове, с пышными пепельными бачками около длинных, закругляющихся на концах ушей и выражением сосредоточенного внимания на вытянутом, чрезвычайно подвижном лице. Другой, или другая – нечто клювоносое, круглоглазое, длинношеее и несколько непропорциональное. Маленькая подвижная голова казалась самой незначительной частью его организма. И только Ева собралась было рассмотреть третьего сотрапезника, как свинья поднялась со стула и с важным наклоном головы произнесла голосом ответственного работника.