– Начнём с вас, брат Бебендикт.
Бебендиктом оказался Рогатый. Он встал, очистил горло, откашлявшись, степенно приподнял подбородок и задребезжал, как старая спотыкающаяся пластинка.
– Бе-бесконечно рад представлять самый бе-беспристрастный суд в мире! Непринуждённо, бе-без постороннего давления, ведомый исключительно здравым смыслом и искренностью, заявляю: Подсудимая бе-безусловно виновна! Соучастие в умышленном убийстве: семьсот шестьдесят пять загубленных бараньих жизней! Бе-безнравственно, бе-безжалостно, бе-бездушно! – Выступающий дрожащим копытом смахнул слезу, выкатившуюся на небритую щёку из грустного влажного глаза, и продолжил. – Народ мой обе-бездоленный ждёт правосудия! Он мечтает о земле бе-без скотобоен, о траве бе-без «цидов», о воздухе бе-без смогов! – Бебендикт вздохнул, бросил гневный взгляд на Адамовну и, обнажив крепкий частокол зубов, процедил сквозь него, хлопая мясистыми губами. – Бе-бедный Йорик, тебе вечно всего мало, но на самом деле не хватает лишь ума. – Затем опустился на стул и высморкался чрезвычайно громко в большой клетчатый платок.
Свинья устремила полный угрюмой суровости взгляд на носатую. – Ваша очередь, сестра Коко.
Клювоносая заёрзала, закивала головой и, порывисто вскочив со стула, затараторила горячась, вероятно забыв о необходимости для стражей закона сохранять беспристрастность. –Уважаемые ко-коллеги! Наш священный долг – положить ко-конец человеческой тирании! Во имя торжества всеко-космической справедливости, утверждаю: Ко-конечно, виновна! Виновна не только в соучастии, но и в подстрекательстве преступных птицегубительных ко-компаний, таких как «Вкусная Жизнь», «Хорошее дело», «Мясо есть», «Вдохновение», «Кирдык и сыновья», «Гуманный птицерез». – Тут выступающая замолчала и пошатнулась, вероятно, приближаясь к обмороку.
– Садитесь! – Приказала председательствующая подрагивающим голосом, часто моргая глазами, и продолжила прения.
– Теперь ваша очередь, Сатан Хананович.
– Вот это имечко! – Усмехнулась Ева мысленно, сохраняя внешнее спокойствие и удивляясь собственной выдержке. Ни один мускул не дрогнул на её припудренном укропом и хреном лице в то время, как её одолевало любопытство и желание быстрей рассмотреть того, кто носит такое живописное имя и до сих пор оставался в тени.
Пока выступающий вставал, Ева отметила, что в помещении стало как-то сумрачней, туманней.
– Да, – Сказала она себе. – Порядка здесь нет. На дверях слова неприличные, с электричеством – неполадки.
Она прищурилась, пытаясь рассмотреть невидимку, и тут он заговорил уже знакомым ей скрипучим вялым голосом.
– Эге! Вот он где, милок спрятался! Обещал до палаты довести и такой цирк устроил! – Возмутилась Ева, но тут же замолчала, превратившись в слух.
– Уважаемый суд и остальные участники судебного процесса! – Скрипел психотерапевт, устремив тёмные, временами поблёскивающие глазницы куда-то вдаль. – Позиция обвинения понятна. Хотелось бы высказать полную и обоснованную позицию защиты подсудимой и напомнить вам, что наш долг – обнаружить истину не только непринуждённо, но и без ненужных подробностей. Всекосмическая справедливость требует от нас строгой правды, однако искусные речи прокуроров излишне приземлённы. К чему нервозность и впечатлительность? Зачем искать истину в корыте живой плоти? Там слишком тесно, слишком мелко. В ней водится лишь жалкое: пиявки инстинктов, мальки мыслей. – Непроницаемая до сих пор физиономия Сатана Ханановича смялась в презрительной гримасе. – Я поймал как-то, развлекаясь, самый мелкий экземпляр: «Бог не играет в кости». Так ли? Вы лучше меня знаете ответ на этот вопрос. Играет! Да, ещё как! Доказательство этому – человек. Бог не только Великий Гений, но и Великий Игрок. Он, как человеческий ребёнок, который ни добр, ни зол и бросает кошку с тринадцатого этажа не потому, что хочет её убить или научить летать, а потому что желает узнать, что из этого выйдет. Создав человека, Бог «бросил кошку». Значит, так Ему было угодно. Это – во-первых.