– Но мы же у тебя есть. Сейчас я Сашке позвоню. Или его Настасье – даже лучше.
– Не стоит. Меня сегодня и без того наждаком протерли. Больше не выдержу.
– Позвони своей женщине.
– Какой? С последней мы в ссоре, а той, которую я хотел бы видеть, похоже, и вообще здесь не существует.
– И ты расстроен теперь?
– Не очень. Или вру… Потому что у меня с детства в башку забита формула: «Мы в ответе за того, кого приручили». Понимаешь, – сказал Сергей дежурное слово, – Мы все стремимся сохранить то, что имеем, и жертвуем лучшим ради хорошего. Мы думаем, что будущее все равно окажется менее значимым, чем настоящее. И поэтому теряем это будущее. А, потеряв, начинаем бояться, что ничего уже больше и не будет. Поскольку есть прецедент… Вот смотри, на стене висят часы с маятником, и каждый его взмах отхватывает ломоть времени и швыряет его мне за спину. Я не оглядываюсь. Я знаю, что его проглотил кто-то другой…
– Любишь ты фигурально выражаться. Но, послушай, ведь ты сам предпочитаешь лучшее, не так ли? Но хочешь сохранить все. Это жадность, – возразил Юлька.
– Может быть, – согласился Сергей. – Только сейчас в качестве альтернативы получается всего лишь мечта.
– Романтик.
– Скорее сумасшедший.
– Не преувеличивай! А ты не находишь, – выговорил, наконец, Юлий, – что превратил свои поиски в фетиш, а женщину в иллюзию.
– Ну и пусть, ведь эта иллюзия помогает мне жить.
– Иллюзии опасны, они лишены недостатков.
– Можно и по-другому – их недостатки оборачиваются достоинствами.
– Как так?
– Они делают их живыми.
– А хочешь, – глаза Юльки стали загадочными. – Я тебе тоже одну байку расскажу?
– Валяй!
– Про наш с Настасьей роман слышал. Нет? Тем более. Девочки часто влюбляются в друзей старших братьев. Это нормально. Так и вышло. А я и представить не мог, что буду настолько опрометчив. Ты же знаешь, с тех пор как мой благородный отец умер на собственной секретарше, у меня некоторым образом комплекс на эту тему. Но тут! История с матерью Харитоши только-только зашла в тупик, а жизнь – в минор. Так что это юное создание оказалось весьма кстати. Как она мне рассказывала о своих страстях! Поэма! Ты не представляешь! Я, во всяком случае, так решил. Влюбился, конечно. Мы же любим, когда нас любят. А дальше был роман с мечтами о нашем будущем вначале и долгими объяснениями затем. Потом она вышла замуж за бизнесмена много старше себя, но все еще твердила, про «жить без меня не может» и прочее. Я тоже так думал и даже захаживал к ней в гости, покуда муж решал свои проблемы. Легкий флирт по окончании больших страстей. Все как у всех. Но я- то еще чувствовал эти страсти. Как мне казалось, и она тоже. Знаешь, чем кончилось? Я заглянул к ней просто поболтать. Мы сидели, чинно беседовали, что-то там пили. И тут звонок. И я увидел ее глаза. То, что она суетилась, прятала вещи – все фигня. Я и сам выглядел полным идиотом. И тщетно пытался принять величественную позу, но больше походил на таракана, которому перекрыли ход в заветную щель… Короче, пришел сантехник проверять стояки. Может и к лучшему, что пришел. Я увидел глаза Настасьи, и меня там больше не было. Вот так. Других объяснений не потребовалось. Я ушел.
– Вы же видитесь.
– Ну да, видимся, если все вместе. Она и сейчас живет с кем-то третьим. Планида у нее такая. А по мне так все или ничего. Так что, получается, я сам этого хотел. Так что все иллюзии живут, пока не придет сантехник, помяни мое слово.
Сергей мог бы и согласиться, да только как же «все или ничего», если с самого начала есть кто-то третий, и сантехник к нему пока не пришел.
– Может быть и мне попробовать… – стал размышлять он вслух.
– Только чтоб я не знал! – вскинулся Юлька.
– А ты и так уже знаешь…
«Несколько лет назад, – припомнил автор, – в одном из Мюнхенских пивных ресторанов я так увлекся чтением настенных надписей дегенеративно-философического содержания типа: «Брак – великий институт для того, кто любит институты» и тому подобной белиберды, что проворонил, как мою девушку склеил местный проходимец. И Бог ей судия! Но я больше никогда ни с кем не веду умозрительные диалоги в общественных местах».
Ночью он лежал на спине и смотрел в потолок. И мысли вписывались в квадратуру комнаты. Образы в них походили на фрагменты кинохроники. Отчетливые и конкретные. В последнее время его начала раздражать излишняя четкость воспоминаний, которые не могли сосуществовать друг с другом. И чем дольше он об этом думал, тем больше его одолевали сомнения – сколько в этой ясной и отчетливой картине правды, а насколько она – всего лишь воображение. Псевдореальность. Или в случае Сергея – Другой мир. И что этот Другой мир может дать ему, кроме безнаказанности?