Конверт, которым Гренс тыкал ему в лицо. Пит выложил его на сосновый стол и перевернул, спустя некоторое время рассыпав по столешнице содержимое.
Зофия быстро оглядела снимки.
– Что…
Брезгливо поморщилась.
– …это?
– Лишь малая часть и не самое худшее. Так он сказал. Эверт… В общем, ты сама все видишь. Фотографии, тексты – я просмотрел, – распечатки чатов…
Зофия смотрела на кучу снимков пустыми, невидящими глазами.
– Он размахивал ими перед моим носом, хотя мы и договаривались, что прошлый раз последний. Он должен был оставить меня в покое, черт возьми! Но вместо этого приперся сюда с этой дрянью. Совсем как когда-то в Западной Африке. Тогда он притащил мне другую дрянь, чтобы заставить внедриться в банду. Он не хуже меня знает, что теперь такие вещи со мной не проходят. Что я покончил со всем этим… Что я теперь частное лицо! Что у меня нет ни малейшего желания снова лезть во все это! Ни малейшего!
Пит поднялся, подавляя в себе желание закричать. Он не хотел будить детей.
– И это все, Пит?
– Разве этого недостаточно?
– Нет. Раньше, может быть, но не сейчас. По тебе не скажешь, во всяком случае, чтобы тебе этого было достаточно.
Единственный человек на свете, которого невозможно обмануть.
– Мы плохо расстались. Он ушел… В общем, мы расстались не как друзья.
Зофия остановила взгляд на верхней фотографии. Пролистала кипу. Пит видел, как она изменилась в лице.
Воспоминания. Два раза, пока она перебирала снимки, Пит был вынужден извиняться и подниматься на второй этаж, чтобы убедиться, что дети действительно спят. Потому что он беспокоился за них, как и всегда, несмотря на все свои попытки думать о чем-то другом. Но не в последнюю очередь он делал это ради того, чтобы отстраниться от ее реакции, причину которой понимал слишком хорошо.
Однако Зофия выглядела спокойной. Пыталась за несколько минут вникнуть в то, к чему Пит решился приблизиться лишь под конец дня.
А потом она сделала то, чего Пит не умел и чему так хотел бы научиться.
Она заплакала.
– И что ты об этом думаешь?
Зофия не отвечала, и Пит решил дать ей возможность выплакаться.
– Что ты об этом думаешь, Зофия?
– Что я должна об этом думать, как ты считаешь?
– Ты хочешь…
– Нет.
Они уже много раз пытались избавиться от ее прошлого. Понять наконец, что происходит, уже давно.
– Наверное, мне не стоило показывать тебе это…
– Но ведь я сама тебя попросила.
– Я не понимаю, Зофия. После пятнадцати лет совместной жизни? После троих детей? Взорванного дома, киллеров… – после всего этого ты все еще не можешь поговорить со мной… О себе?
– Извини, Пит… Я действительно не могу. Мне… трудно это сформулировать. Прежде всего для себя самой.
Пит собрал со стола фотографии и распечатанные тексты. За эти годы он сделал все возможное, чтобы завоевать ее доверие, и больше не мог ничего придумать. Он получил ее любовь и знал это, каким бы чудом это ему ни казалось. Но только не доступ к тому, что произошло когда-то в ее детстве и до сих пор так много для нее значило.
– Так что ты ему сказал, Пит?
Тишина в комнате уплотнилась. Зофия смотрела на него сквозь тишину.
– Кому?
– Эверту.
По ее глазам он понял, что оба они готовы к тому, чтобы наконец объясниться.
– Что мы дали друг другу слово и оно остается в силе. Прошлый раз был последний.
Эверт Гренс вытянул ноги на вельветовом диване и поправил чашку кофе на груди, вслушиваясь в вечернюю тишину полицейского здания.
Покинув Эншеде в утренний час пик, комиссар повернул на Нюнесвеген, в сторону центра и больницы «скорой помощи» на Кунгсхольмене. Перелом носа – таков был вердикт рентгенолога. Комиссар прекрасно понимал, чего требовал от него Хоффман – ради себя и ради самого Гренса, – но продолжал настаивать на своем. Опухшее лицо с темно-синими подтеками, – вот во что вылилось его упрямство. Плюс окончательное закрытие всех путей к примирению.
Гренс с трудом оторвал затылок от подлокотника дивана. Глотнул кофе, стараясь не думать о боли, поставил полупустую чашку на грудь. Проникнув час назад в пустое здание отделения полиции, Гренс четыре раза останавливался перед разными дверями. Хотел постучаться, хотя и знал, что там никого нет.
Первым был кабинет Элизы Куэста, где Гренсу так уютно сиделось на нераспакованных ящиках. Элизе было известно о девочке Альве и странных похоронах и – кто знает? – может, с ее помощью Гренсу и на этот раз удалось бы понять больше.
Следующей была дверь Марианны Херманссон, где можно было отпустить мысли, с тем чтобы потом направить их в нужное русло. Пока Гренс наконец не позволил себе вспомнить, что в бывшем кабинете Марианны давно уже работают другие люди.