Зофия. Ее глаза заспанно щурились:
– Что-нибудь случилось? Тебе угрожает опасность? Нам угрожает опасность?
– Нет, но…
– В таком случае спокойной ночи, Эверт.
Она закрыла дверь. Почти, потому что Гренс успел просунуть в щель носок ботинка:
– Ты и Пит должны выслушать меня. Еще раз…
– Какого черта, Эверт? Зачем ты опять сюда приехал?
– Мама? Что случилось? Почему ты ругаешься? Нам с Хюго нельзя этого делать, а ты…
Гренс не столько видел, сколько угадывал за спиной Зофии маленькую взлохмаченную голову. Расмус. В следующий момент он протолкнулся к проему.
– Дядя Эверт? Что ты здесь делаешь?
– Он сейчас уйдет.
Зофия отстранила младшего сына.
– Возвращайся в кровать, дорогой.
– Но почему… Дядя Эверт, что с тобой?
– Все в порядке, Расмус.
– Но я же вижу, что тебя кто-то ударил. Почему дядя Эверт уйдет, мама, если ему больно и он только что пришел?
– Потому что…
– Потому что я заявился посреди ночи и мешаю вам спать. Мама права, Расмус. Но если бы только она и твой папа впустили меня совсем ненадолго… Меня и еще этого молодого человека.
Гренс отодвинулся, и Зофия увидела Билли.
– Мы ушли бы отсюда очень скоро и больше никому не мешали бы спать.
Теперь уже спустился и Пит. Зофия посмотрела на избитого комиссара, потом на мужа, поняла, что имелось в виду под «мы расстались не как друзья» и, вздохнув, показала в сторону кухни.
Хорошо все-таки, что Гренс догадался взять с собой Билли. Одно это заметно понизило градус напряженности. В присутствии постороннего человека враждующие стороны, как это часто бывает, воздерживались от открытой демонстрации своего отношения друг к другу. И именно благодаря Билли Пит и Зофия согласились выслушать Гренса в последний раз.
Билли считал себя кем угодно, только не знатоком человеческой натуры, тем не менее прекрасно уяснил себе суть ситуации. Он понял, что Гренс приехал с чем-то таким, в чем хозяева дома не слишком заинтересованы, и что путь к сердцам этих людей лежит через детей. Поэтому Билли в нескольких коротких и непостижимых для Гренса фразах обрисовал Расмусу суть компьютерной игры и пообещал родителям поработать няней в их отсутствие, после чего Зофии и Питу не оставалось ничего другого, как только последовать за упрямым комиссаром.
Расмус тут же помчался к компьютеру, забыв о том, что только что собирался снова лечь спать.
Всю дорогу они молчали.
Четыре человека – Гренс на водительском сиденье и Хоффманы со спящей Луизой на заднем – ни слова не проронили за все время пути по ночному Стокгольму. Никто ни о чем не спрашивал, хотя Пит с Зофией понятия не имели, куда и зачем их везут. И только возле Каролинской больницы, когда Гренс свернул с Е 4 в сторону церкви в Сольне, Зофия наконец заговорила:
– Куда ты нас везешь, Эверт?
– Потерпи, уже скоро.
Темнота на кладбище была другой. Когда Гренс повернул к северным воротам и попросил Хоффманов выйти, оба они выглядели растерянными. Зофия стояла ближе к нему и, возможно, поэтому заговорила именно она, причем с довольно жесткими нотками в голосе:
– Зачем мы здесь, Эверт?
– Хочу показать вам одну могилу.
Они так же молча шли между надгробьями. Пересекли большую зеленую лужайку, освещенную лишь несколькими далеко отстоящими друг от друга фонарями. Могила, возле которой они остановились, появилась здесь пару месяцев назад.
– Девочке, которую звали Линнея Диса Скотт, было четыре года, когда она пропала в супермаркете, и семь лет, когда в августе этого года ее объявили мертвой. В тот день, когда родители видели ее в последний раз, на ней была куртка «под зебру», которую Линнея так любила, что носила даже дома, и заколка в виде большой голубой бабочки. Вот эта…
Гренс вытащил из внутреннего кармана пальто заколку, которую нашел в комнате Катрине Хансен. На его раскрытой ладони бабочка смотрелась как живая – вот-вот улетит.
– Я был на ее похоронах. Довольно многолюдная церемония, так приятно бросить на гроб красную розу. Но проблема в том, что эта могила пуста. Линнеи в гробу нет, потому что она находится где-то в другом месте.
Они слушали. На какое-то время Гренсу удалось завладеть вниманием Хоффманов. Он как раз перешел к тому, как девочка вложила руку в ладонь взрослого мужчины, прежде чем исчезнуть навсегда, когда Зофия его перебила:
– Она?
Ее лицо было бледным как луна, голос едва слышным.
– Девочка… из газеты?