Красная шея. Налитые кровью глаза. Вот Лацци тащит тяжелое тело по деревянному полу. Удавка затягивается все сильнее, и в этот момент кто-то кричит. Но это не Ленни. Одна из девочек, причем на иностранном языке.
Отчаяние – вот что Оникс понял из ее крика. Она как будто о чем-то умоляет.
Вот они смотрят друг на друга – тот, кто бил, и та, которая кричала. Они как будто друг друга поняли. Вот Лацци ослабляет хватку, – похоже, неосознанно. Удавка повисает на шее Ленни.
Тот, кто называл себя Ониксом, продолжает смотреть. Доходит по того места, где Ленни делает первый вдох и прокашливается, и останавливает запись.
Увиденного достаточно, чтобы понять, что произошло.
Лидер педофилов оставался в кабинете. Только переключил компьютер на камеры, наблюдающие за домом, в котором сейчас находился. И начал с внешней, вмонтированной в переднюю стену дома.
Грязно-белый штакетник, виноградные листья цвета изумрудного мха, ярко-красный почтовый ящик, серый пятнистый асфальт тротуара – все поглотила чернота. Оникс переключился на камеру на противоположной стене – и там то же самое. В боковых камерах сплошная непроглядная ночь.
То есть вторжению подверглась не только вилла на побережье. Кто-то вывел из строя все камеры и в его доме, и вокруг.
И этот «кто-то» был сейчас здесь, совсем рядом.
Пит Хоффман включил фонарик на мобильнике, и детские фигурки отпрянули, слились в одну, спрятали лица. Они привыкли к темноте, но не к незнакомым людям.
– Я друг, – прошептал Хоффман. – Не бойтесь.
Он прошел мимо них к скрипучей деревянной лестнице, подергал за дверную ручку – заперто.
Все как он и думал.
– Возьмите подушки.
Пит медлил. Ждал, пока они осмелятся взглянуть на него.
– Прижмите их к ушам.
Он закрыл ладонями свои уши, чтобы показать.
– Вот так.
Пит заметил их незамысловатые постели вдоль подвальной стены – тонкие матрасы с тонкими подушками, которые теперь защищали их уши.
Вдох – выдох – вдох – выдох.
Он выстрелил.
В тот момент, когда он решил стрелять, все закончилось. Только ради того, чтобы начаться заново. Тишина, темнота и снующие в ней фигуры – ничего этого больше не было. Только охота – тревога и полная боевая готовность.
Пит выстрелил еще раз. Потом еще.
После третьего выстрела замок наконец поддался.
Если он обнаружит меня только теперь. Если кошачьей миски было недостаточно. Если подлец так и не понял, что в его дом вломились…
Тогда не все потеряно.
Пит Хоффман толкнул старую дверь и оказался в доме, где до того никогда не был. Обшарил глазами стены, которые видел впервые. Он находился в коридоре. С левой стороны была вешалка, подставка для обуви и туалет. С правой – пять комнат первого этажа. Из-за одной двери, примерно средней по правую сторону коридора, лился мягкий электрический свет.
Пит с новой силой почувствовал неуклюжесть своего тела, напичканного наркотиками. Но самое страшное уже произошло. Одного взгляда в освещенную комнату оказалось достаточно, чтобы понять это.
– Ты…
Лидер был там. Оникс, он же Рон Дж. Тревис.
– …стой!
Сидел перед стационарным компьютером, подключенным к… собственно, что это могло быть?
NAS, о котором говорила Бирте? Перед компьютером стоял черный ящик с мигающими лампочками. За ним Пит увидел еще один ящик, соединенный с четырьмя зелеными и синими цилиндрами, каждый размером с кошачью миску.
Пит Хоффман понятия не имел, что это значит. Зато Оникс все сообразил, как только открылась подвальная дверь.
– Прекрати немедленно! – закричал Хоффман по-английски.
Всего два шага отделяли Пита от письменного стола и человека, который так хорошо выглядел и приятно выражался, но держал двоих своих детей запертыми в подвале с кошачьей миской.
Тот обернулся, чувствуя дуло направленного на него пистолета, и удивленно смотрел на Хоффмана. Точнее, на Карла Хансена, лицо которого сохранило лишь половину носа и только часть маскировочного грима.
Оникс нажал кнопку на черном ящике, и что-то загудело.
– Что здесь…
Дуло пистолета прижалось к голове улыбающегося человека.
– …происходит?
Ответа Оникс не дождался. Черный металл давил все сильнее, как будто зарываясь в мягкую, загорелую кожу. По виску струилась кровь.
Наконец, после долгого молчания, лидер отреагировал, и его английский взял первоначальный взвешенный тон. Как будто и не было двух измученных детей в подвале.