И это что-то ныло, как застарелая рана, и не хотело отпускать, прежде чем Гренс не осмеливался заглянуть туда, куда в принципе заглянуть было невозможно, – в собственную душу.
Бирте он сказал, что хочет немного прогуляться, разогнать кровь по телу, потрепанному годами. И Гренс действительно прогулялся от полицейского управления до Вестре Фенгельсе. Добрых полчаса по улицам Копенгагена, к арке с воротами, выглядевшими как вход в замок сказочного короля.
Самая большая тюрьма Дании. Объяснения с охранниками, начиная с низшего ранга и до начальника, заняло больше времени, чем рассчитывал Гренс. И это скорее обрадовало комиссара, потому что из тюрьмы, в которую так нелегко проникнуть, выбраться наверняка еще труднее.
Его выручил полицейский из Нюкёбинг-Фальстер, которого Гренс, после долгого телефонного разговора, убедил-таки подъехать на место. Старый знакомый помог написать заявление и решительно встал на сторону Гренса. В итоге шведскому комиссару позволили провести экстренный допрос задержанной Дорте Хансен. Открылись тяжелые двери, ведущие в прогулочный сад и далее в мрачные тюремные коридоры.
Камера для посещений мало чем отличалась от тех, которые Гренс видел до сих пор: с матрасом в полиэтилене, простым столом, стульями и окошком за толстой решеткой. Женщина выглядела сломленной. В наручниках, ведомая двумя охранниками, она просеменила к столу. Бледное лицо, спутанные волосы, испуганные глаза смотрят в пол.
Гренс заверил стражей, что вполне справится без них. Допрос пройдет быстрее и эффективнее, если его оставят один на один с подозреваемой, а коллеги в форме подождут за закрытой дверью.
Комиссар вышел к автомату у входа в комнату для посещений и вернулся с двумя чашками кофе. Дорте молча взяла одну, выпила в один присест. Гренс предложил ей вторую, еще дымящуюся. Дорте осушила ее наполовину.
– Я слушал материалы допросов, – начал комиссар, – и кое-чего в них не понимаю.
Он поднялся, сделал круг по комнате и остановился возле зарешеченного окна с видом на сплошную стену.
– То есть это не совсем так, – поправился он. – Я не понимал, когда слушал в первый раз. Не мог взять в толк, почему ты так отвечаешь. Но теперь, кажется, кое-что начинает проясняться.
Он посмотрел на Дорте.
– Потому что твои чувства – это правда. Ты ведь не просто так задавала эти вопросы следователю, снова и снова. Чем занята твоя дочь? Где она? Как выглядит? Ты ведь… ее защищаешь?
Тут она что-то сказала, но так тихо, что разобрать было невозможно.
– Дорте, я тебя не слышу. Попробуй еще раз. Я угадал? Ты ведь спрашивала об этом, снова и снова, не потому, что хочешь контролировать каждый ее шаг?
– Да.
Шепотом, но достаточно громко, чтобы быть услышанной.
– Не для того, чтобы ограничить ее свободу?
– Да.
– Ты всего лишь хотела прикрыть ее?
– Да.
Последнее «да» получилось ненамного громче, чем предыдущие, но гложущее чувство отпустило. Гренс угадал.
– У нас, у полицейских, которые занимаются этим расследованием и ради этого съехались в Копенгаген со всего мира, есть одна теория. Тот, кто подставил твоего мужа, передав нам его фотографии, был на него зол. Произошла утечка информации. Внутри замкнутой группы случился конфликт, и один участник отомстил другому, позволив посторонним заглянуть в замочную скважину секретной двери. Может, намеренно указал на невиновного, чтобы навести подозрения. Или же все вышло случайно, при пересылке фотографий. Собственно, много ли надо, чтобы довести человека до такого состояния, когда он не владеет собой? Лично я никогда не верил в эту версию. Все было совсем не так, и мы оба это знаем. Правда, Дорте?
Она не отворачивала лица, но молчала, предоставляя комиссару возможность самому сформулировать свою мысль.
– Это ведь ты отправила фотографии, Дорте. И сделала это так, чтобы они в конце концов попали ко мне.
Снаружи что-то заскрежетало, и один из охранников заглянул в комнату:
– Все в порядке?
– Все в порядке. Будьте добры, закройте дверь с той стороны.
Большая связка ключей ударилась о сталь, когда охранник снова запер замок. Эти звуки парень слышал сотни раз на дню. Гренс подумал, что недолго выдержал бы на его месте.
– Дорте?
– Да.
– Признайся, если это действительно сделала ты. Это важно и для меня, и для тебя. А еще больше для Катрине, которую ты, как сама говоришь, хочешь защитить.
Ее губы дрогнули, а потом Гренс услышал тихий-тихий ответ:
– Да.
– Что «да», Дорте?
– Это сделала я. Я отослала фотографии в шведскую гуманитарную организацию. С ними можно связаться анонимно. Мне всегда было тяжело с такими, как вы. С полицейскими, особенно датчанами.