— Это вы уже фантастическую версию излагаете? — мрачно произнес Катасонов. — Как все могло произойти, если бы... А дальше — успех, публикация, признание, Нобелевка... Да?
— Полагаете, Акчурин думал о Нобелевке? — заинтересованно спросил Немиров. — Это был человек увлеченный...
— Имел одну он думы власть, одну, но пламенную страсть, — продекламировал Катасонов.
— Знаете, Игорь, это ужасно.
— Конечно, — кивнул Катасонов. — Столько людей погибло.
— Я не о том. То есть, не только о том. Вы понимаете, что происходит? Если в науке опять становится возможно с помощью элементарных экспериментов делать открытия... Если опять ученый-одиночка может, как два века назад, придумать, разработать и поставить эксперимент... Двести лет назад в случае неудачи он мог даже сам погибнуть, а сейчас... вы представляете, в какую страшную зависимость мы все попадаем от личных качеств ученого, от его профессионализма, от его мудрости, наконец?
— Представляю, — буркнул Катасонов. — А есть выход?
— Нет, конечно. Наука развивается по своим законам. Вы мне лучше скажите... Я хотел спросить об этом у Веры
Владимировны, но не стал... да еще под вашим бдительным оком. Вы бы просто не позволили ей ответить на мой вопрос.
— Какой вопрос? — с подозрением спросил Катасонов.
— Планы. Они строили совместные планы... ну, когда он из Индии вернется. Поехать куда-нибудь отдохнуть, например? Или на спектакль?
— Спросите у меня, — хмыкнул Катасонов. — Отдыхать он не собирался, отпуск использовал для поездки в Индию, и никаких конкретных планов. Если вы имеете в виду, предполагал ли Акчурин, что опыт может закончиться... м-м... так, как закончился... Нет, он не думал о такой возможности.
— Не мог не думать!
— Не думал, — повторил Катасонов. — Он был уверен в надежности своей аппаратуры. В институте экспериментальной физики об аппарате Акчурина знали многие, тайны он не делал — только о том, для чего на самом деле эта штука предназначалась, не говорил. Юстировали аппаратуру жестко, вероятность отказа была практически нулевой.
— Но прибор отказал.
— Да. И если что-то еще нужно расследовать в этом деле, то — почему прибор не сработал.
— Думаю, — сказал Немиров, — Интерпол обратится к российской стороне с предложением создать совместную комиссию. Или принять участие в международной.
— Что тут можно узнать? — удивился Катасонов. — От прибора ничего не осталось.
— Не знаю, — признался Немиров. — Это уже не в моей компетенции. Но... честно вам скажу, мне стало страшно жить. Извините, что я... Если уж мы завели разговор... Помню, лет двадцать назад много писали о том, что экспериментальная наука себя изживает. «Конец науки» Хоргана — помните?
Катасонов кивнул.
— Чепуха, — сказал он. — Страшилка. Мода была такая. «Конец истории» Фукуямы, «Конец науки»... Что-то меняется, что-то сильно меняется, но... конец?
— Привычной нам экспериментальной науке действительно пришел конец в начале нашего века, разве нет? Коллайдер размером с город, телескоп, части которого размещены на пяти континентах. Всему есть предел, основные законы природы уже открыты, ничего принципиально нового наука не обнаружит... Гигантомания как раз и означает, что экспериментальная наука зашла в тупик. И так далее. Многие и сейчас так думают. На самом деле наука вышла на следующий виток спирали — от исследования нашей единственной Вселенной к изучению Многомирия. Оказывается, человек может создавать реальности, просто делая выбор. В свое время много спорили об ответственности ученого за сделанные им открытия. Должен Беккерель нести ответственность за открытие радиоактивности? А Ферми, Оппенгеймер, Сциллард, Сахаров, Харитон... они ведь понимали, что делали — и делали! И если бы, как сейчас, великое открытие зависело не от работы тысяч ученых, а от выбора одной-единственной личности? От того, хороший это человек или плохой...
— Законы природы от личности не зависят, — сказал Катасонов. — Если бы не Акчурин...
— Этот эксперимент провел бы кто-то другой! В том-то и проблема. Потому я и говорю: страшно жить в мире, где наука опять, но теперь уже на новом уровне, зависит от личности одного ученого... от его вменяемости.
Катасонов встал.
— Послушайте, Рене, — сказал он твердо, — я понимаю вас, но не нам с вами решать, верно? Мы должны отчитаться — каждый перед своим руководством.