— А вдруг и в самом деле, — с затуманившимся взором сказала Манюня, — вдруг и в самом деле, архангелы, Бог, Дьявол — никакая не религия, а действительность?
Это она угодила в яблочко. В этом и заключался весь интерес. Отрицательный результат ничего, конечно, не доказывал, а положительного не очень-то и хотелось. Но какая щекотка нервов!
— Поживем — увидим, — буркнул я, беря в руки документ.
...И едва не сломал язык, вымучивая каждое слово Ключицы задом наперед. Письмена, пока я читал, и не думали загораться своими зловещими пиявками, но когда я уже заканчивал, мне показалось, будто они все-таки чуток нам подмигнули. Яшка это тоже заметил, но Манюня утверждала, что мы с ним выдумываем. Больше уж точно ничего не происходило.
И только дочитав до конца, я внезапно осознал причину своего подспудного беспокойства. Ведь Небеса — совсем не та инстанция, в которую мне, с моими замашками и образом жизни, стоило обращаться. Все равно как взломщику прямо с места преступления позвонить в милицию и, сложив лапки, дожидаться прибытия наряда. Но поезд ушел, слово не воробей.
Я не без раздражения подумал, что мои товарищи могли бы меня и предостеречь, если уж я сам не способен думать о последствиях своих поступков. Тебе ли, мол, Хасан, очи к Небу воздевать? Но нет, им лишь бы посмотреть, как Хасан выкручиваться будет в случае чего...
Ощущения оказались острее, чем ожидалось. Прошла еще минута.
— Все-таки, если эта штука действует, то, наверное, только в одном направлении, — сказал я.
Очень хотелось, чтобы так оно и было.
Но только одному мне.
— Может, у них там, как на компе, идет обработка информации, — сказал Яшка.
Манюня противно хихикнула:
— Сервер буксует.
Мы ждали еще минут пять, потом сели пить чай.
Мы сидели за столом лицами к закату и засушенной розе в бутылке, листок с Великой Ключицей лежал перед нами посередине стола. Заходящее солнце за окном металось между коробками окружающих общагу многоэтажек. Где-то за спиной вдохновенно барабанила по клавишам Анюня. Все обычно и буднично, но мир обрел какие-то свежие, необыкновенно сочные краски.
Шло время. Солнце садилось, чайник пустел, только Анюнин дятел за компьютером оставался неистощим.
Напряжение потихоньку начинало спадать. Бармалей вскоре сдался:
— А жаль, все-таки, что не сработало...
Манюня возразила:
— А по-моему, оно и к лучшему. Кто его знает, как еще обернуться могло бы?
Я был с ней полностью солидарен: пощекотали нервы — и будет. Но промолчал, сделав вид, что весь сосредоточен на закате и чае. Становилось ясно, что все обошлось благополучно, у меня понемногу отлегало от сердца. Но рано.
Каким макаром просочился в комнату незнакомец, никто не заметил. Только что его не было — и вот он. С ходу вкрадчиво поинтересовался:
— Серафима вызывали?
Мы опешили.
Серафим предстал перед нами существом цыганской наружности с обнаженным смуглым торсом. За спиной — лохматится нечто, подозрительно смахивающее на сложенные крылья. Это же лохматое обернуто вокруг ног и бедер. Кажется, серафимы шестикрылы. Дивно похож на своих собратьев, какими их рисовал художник Врубель. Еще бы пару крыльев расправить, и прямо с полотна сошел.
Мы молча пялились на гостя, он тоже глядел на нас. Был его взгляд немного огорченным и чертовски магнетическим.
В конце концов серафим вздохнул:
— Понятно, опять не ждали, что сработает!
И тут же извлек из лохматых складок на бедрах абсолютно не вяжущийся с его возвышенным обликом черный кейс. Устроился на краешке Манюниной кровати и положил кейс на колени. Извлек какие-то бумаги и так же вкрадчиво, как начинал, поинтересовался:
— Ну что, молодые люди, контракт будем заключать коллективный или как?
Меня с ног до головы окатило холодным потом. Я на самом деле чего-то подобного и ожидал — и это были мои самые
худшие ожидания в жизни. Яшка, тоже, как я заметил, насквозь мокрый, сориентировался в мгновение:
— Лично я никаких серафимов не вызывал, и попрошу меня ни в какие контракты не впутывать!
В конце тирады Яшкин голос дрогнул, едва не сорвавшись. Я от его бессовестной наглости забыл про первый испуг. Привстал и говорю:
— Ну уж дудки — не впутывать!
Очнулась и Манюня:
— Хасан, а меня за что?
А ведь они еще даже не знали, что за контракт предложит серафим! Я, однако, с Манюней не мог поступить подло — она-то уж точно была здесь практически ни при чем. Сочувствие ей спровоцировало во мне приступ благородства тотального. Я расправил плечи и сделал решительное и почти хладнокровное заявление: