В любом случае, если даже Бармалей и не имел злого умысла вначале, потом все равно меня позорно предал, и теперь заслуживал справедливого отмщения. Несмотря на все перемены в душе и темпераменте, я чувствовал, что еще способен набить ему морду. Как минимум.
Начал розыск я с учебных корпусов. Бармалеевская группа нашлась быстро, но он сам отсутствовал. Я отозвал в сторонку Мишку Крупикова, который делил с Бармалеем комнату в общаге, — выяснилось, что мой кореш вообще пропал. Со вчерашнего дня нигде не появлялся. Видимо, предусмотрительно ушел в подполье.
Тогда я подумал было, не заявить ли на него куда положено. Но для этого требовалось ехать в общагу за свидетельством его преступления. А я ведь еще и не настолько освоился в шкуре праведника, чтобы бестрепетно входить в Обитель Зла, каковой, несомненно, является Лубянка...
И кроме этого, на меня сильно подействовало краткое общение с Крупиковым — умиротворяюще. Мишка Крупиков — сложный человек, который несмотря на молодые годы успел уже побыть композитором, экономистом, теперь вот историк. Но его сложность строилась на чем-то честном и гармоничном. Будто в грамотном архитектурном комплексе или искусно ограненном кристалле. Славный, чистый парень, прямая противоположность мерзкой гниде Ларкину.
«Интересно, откуда вдруг такая категоричность суждений? — подумалось мне. — Откуда такая уверенность в справедливости оценок?»
Но, покидая исторический корпус, я почувствовал, что знаю, откуда. Я теперь всех мог видеть насквозь. У каждого из нас есть некий скрытый психический орган, позволяющий с одного взгляда составлять общее впечатление о человеке. Смутное, нестойкое... У меня этот орган вдруг заработал на полную мощность — и стал выдавать не обманчивые впечатления, а точные и верные оценки. Я знал, что верные. Почувствовал своим пробуждающимся праведническим чутьем — и понял всю шкалу. Крупиков и Ларкин — это как полюса, а, например, Анна-Мария и Бармалей — болтаются где-то посередине. Есть в них много дурного, но и немало хорошего... Мне стало ясно, что бить морду Бармалею не стоит, наверное. Жаль, очень жаль!
Совсем раздосадованный, я пошел куда глаза глядят, потом поехал, а потом каким-то образом очутился в Парке культуры имени Горького. В дороге меня беспрестанно терзало то самое, возникшее утром, невыразимое желание. Вымотало меня до предела — и отпустило только тогда, когда мои чувства уже совсем отказались что-либо чувствовать.
Сел я, совершенно бесчувственный, на скамеечку и сижу, ни о чем уже не думаю. И задремал даже. Наверное, не больше, чем на пару минут, но успел увидеть сон. Приснилось мне, будто сижу я на этой самой скамейке, а мимо проходит двуглавое чудище, Анна-Мария. Я, наверное, выгляжу еще чудовищнее, потому что одна из голов, правая, Анюнина, говорит: «Да это же Хасан! Надо же, как его угораздило!» Левая голова, Манюнина, жалостливо вздыхает: «Похоже, съел что-то, бедненький»* А Анюнина голова ехидно так усмехается: «Да не, всего-то понюхал». Я чувствую, что мне совершенно необходимо растолковать безмозглому монстру насчет моей родовой травмы, у меня и рот уже раскрывается... Но язык не поворачивается воспроизвести ужасное признание. Я с языком борюсь, а он отказывается шевелиться, деревянный, как вчерашние губы; я борюсь, а язык не ворочается; у меня уже скулы сводит от перенапряжения — а язык не поддается...
И тут я проснулся — с нехорошим чувством во рту и на сердце. Захлопнул раззявленную пасть и нервно огляделся по сторонам.
Явь была ужаснее сна. Вернее, ужаснее сна было то, что в обыденной и нестрашной яви на меня обрушилась вся эта изуверская средневековщина с бесчеловечными Контрактами, с инквизиторским очищением от скверны. Как вообще может с обычным по всем меркам человеком, пусть даже и травмированным, приключиться история с участием подлинных серафимов и херувимов? Тем более в таком приземленном городе, как Москва, со всеми ее сумочниками, мусорами, собачьими какашками...
Однако, подумалось тут мне, что если вспомнить, какими конкретными пацанами оказались явившиеся по мою душу небесные посланники, то где ж подобным историям и приключаться, как не в Златоглавой...
Ко мне на скамейку подсела невзрачная девица с булочкой. От булочки она отщипывала крошки и бросала их вившимся вокруг голубям. Голуби, причем, были мало похожи на тех, которыми парк Горького так и кишит.