– Налей сюда соус, а если любишь острое, можно еще добавить цитрусовую приправу юдзу с перцем. Да и просто с солью вкусно.
Послушавшись совета, я обмакнула тэмпуру в пондзу. Брызнул куриный жир, но, благодаря кисловатому соусу, мясо жирным не ощущалось. Я пробормотала: «Вкусно», и Муранака довольно засмеялся.
– У нас тут у каждого свой любимый ресторанчик, где подают тэмпуру из курицы. Хотя большинство, конечно, считает, что вкуснее готовить самим.
Здесь кляр было похож на тесто, в котором обжаривают фриттеры. Я люблю кляр тонкий, хрустящий, поэтому спросила у Муранаки, делают ли где такой, и он назвал мне несколько мест.
– Что еще можно порекомендовать… Ты девушка, так что, наверное, сладкое любишь. В одном месте продают пирожные со взбитыми сливками, это…
– Нет, такое не надо. Это я не ем.
После той рождественской ночи мой организм перестал воспринимать пирожные и взбитые сливки.
– Так ты что, из любителей остренького? Тогда из местных блюд самое лучшее «Рюкю», под саке очень хорошо.
В итоге я закончила обед, слушая рассказы Муранаки о местных ресторанах, а на крыльце решила распрощаться с ним. Он собирался ехать за Кэнтой, но никак не заводил машину и, открыв окно, опять окликнул меня:
– Слушай, я хочу с тобой дружить. Ты не против?
У меня вырвался удивленный возглас, а он, потупившись, замямлил:
– Ну, хочу узнать тебя поближе…
Потом, снова подняв глаза, он выдал скороговоркой:
– Эх, не умею я такое говорить. В общем, хочу как-то сократить расстояние между нами. Ты мне очень интересна. Я не прошу тебя с бухты-барахты начать со мной встречаться, но вот как-то так… В общем, ты просто подумай об этом, без напряга, ладно?
Под натиском его слов мне оставалось только стоять и смотреть. Его глаза тоже не отрывались от меня, и в них не было никаких колебаний. Я подумала, что он совершенно прямой и искренний человек, однако где-то в глубине другая я шептала: «А может, это и не так. Может, он это говорит просто потому, что его интересует необычная женщина из чужих мест. И вообще, тебе ведь нельзя принимать такие предложения, правда? Опять кому-нибудь будет плохо…»
– Ну, заходи иногда в гости. Можем мороженое вместе поесть.
Я решила, что могу позволить себе общение на таком уровне. Главное – четко показать разницу между любезностью и привязанностью. Муранака с явным облегчением выдохнул:
– Тогда в следующий раз притащу побольше!
С этими словами он уехал. Проводив его взглядом, я села на велосипед и решила поехать в объезд, чтобы обед лучше переварился.
Я стала объезжать ресторан и увидела, что на заднем дворе на стульчике сидит Котоми. Она глядела в небо и задумчиво курила, и во всем ее облике сквозила усталость. Я попыталась ускользнуть незамеченной, но она на меня и не смотрела и вообще ничего не видела.
Крутя педали, думала: интересно, что она за человек? Какая она мать этому мальчику? И что делать мне? Как правильно вести себя в этой ситуации?
Дни без нормальной еды закончились за день до начала нового семестра. Я исписала целую тетрадь словами «Я не буду причинять беспокойство чужим людям» и на этом была прощена. За едой рыдала от облегчения, и отчим с матерью сказали мне: «Если бы ты не обидела маму, нам бы не пришлось принимать такие жесткие меры. Маме было так же плохо, как и тебе. Так что больше ее не позорь». Они спокойными голосами увещевали меня и ласково гладили по голове. Но их глаза не улыбались. Поэтому я, несколько раз кивнув, повторила: «Ни за что не буду причинять беспокойство чужим людям». Впрочем, это были лишь написанные на бумаге слова, а потому было непонятно, что конкретно я должна делать, а чего делать нельзя. Понимала я одно: в следующий раз, если такое случится, меня ждет более жестокое наказание. Я много думала о том, что тогда произошло, и поклялась, что буду тщательно следить за своим внешним видом.
После этого я каждый день стирала и гладила все свои вещи. Я, правда, ничего не могла сделать с тем, что они были мне не по размеру и их было мало – мне редко что-то покупали, но на это классная руководительница уже не обращала внимания. Она не замечала, что я за каникулы похудела, и, глядя на накрахмаленную до хруста блузку, улыбалась: «Вот видишь, как хорошо! Мама следит за тобой. И сильно любит тебя – так же, как и братика. Теперь ты поняла?»
Мне хотелось плюнуть в ее ничего не понимающее, улыбающееся лицо. Из-за ее бездумных слов мне пришлось вынести такое, что я чуть не умерла. Она ведь даже представить себе не могла, как мне было тоскливо из-за этого вонючего, пахнущего рыбой Санта-Клауса. А еще я подумала: больше ей доверять нельзя. Если она снова пожалеет меня, снова придется мучиться. Нельзя, чтобы она или кто-то другой еще хоть раз пожалели меня. С тех пор я стала опасаться взрослых.