Я велела ему, не стесняясь, пользоваться гелем для душа и шампунем, так что теперь он выглядел опрятно. Длинную челку он отбросил назад, открывшееся красивое лицо действительно напоминало Котоми. Теперь можно было поверить в то, что она была первой красавицей школы.
Однако руки, выглядывавшие из рукавов футболки, были ужасно худыми, и я была уверена, что все его тело до сих пор было покрыто синяками. При одной мысли об этом у меня заныло в груди.
– Кстати, есть хочешь? У меня, правда, только растворимая лапша – будешь?
В таких случаях, конечно, нужна теплая домашняя еда, но у меня ее не было, а я сама на ужин доела последнюю оставшуюся в морозилке порцию лапши удон. Мальчик покачал головой.
– А мороженого хочешь?
Он немного подумал и кивнул.
– У меня его полно. Иди сюда, выбирай сам.
На днях Муранака опять притащил полный пакет мороженого из магазина, как обещал. У меня оставался запас с прошлого раза, но, когда я сказала, что мне столько не съесть, он всучил мне его чуть ли не насильно со словами «У мороженого срока годности нет». А потом смущенно добавил: «Я еще приду, так что оставь для меня чуть-чуть». Не знаю, что уж ему так во мне понравилось, могу только сказать, что со вкусом у него плохо. Неужели он забыл, как я ему врезала?
Осмотрев содержимое морозильника, мой гость выбрал ванильное в вафельном рожке. Я взяла клубничное в вафлях, и мы опять почему-то оказались на веранде. На ночном небе не было ни облачка, мягко светила луна, похожая на яичный желток. Была светлая лунная ночь. Дневная жара исчезла, будто ее никогда и не было, дул ласковый ветерок.
– По такой погоде было, наверное, легко сюда добраться? – поинтересовалась я, и мальчик, сев рядом, смущенно потупился.
Я знаком показала ему, чтобы скорее ел мороженое, и он приступил. Я тоже грызла свое, сидя рядом с ним.
Тихая ночь. Если прислушаться, казалось даже, что слышен шум набегающих на берег далеких волн.
Рядом раздалось еле слышимое шмыганье – мальчик ел мороженое и плакал. Он запихивал куски в рот и тихо лил слезы. Неужели даже в такие моменты он сдерживает свой голос? Заметив, что смотрю на него, он поспешно вытер глаза и отвернулся.
Я молча ела мороженое, смотрела на луну и прислушивалась к звуку волн. Доев, сходила за плеером, который лежал на столике в спальне. Мальчик тоже догрыз мороженое и теперь просто сидел, о чем-то задумавшись, но, заметив предмет в моей руке, вопросительно посмотрел на меня.
– Когда мне до смерти тоскливо, я слушаю один голос.
В прошлый раз он убежал как раз тогда, когда я хотела дать ему это послушать.
Протянув один наушник мальчику, второй я сунула себе в ухо. Я нажала кнопку – из тишины сразу возник голос. Мальчик посмотрел на меня и зашевелил губами, будто желая что-то сказать.
– Да, это голос кита. Только не такой, как мы слышали в прошлый раз.
Голос то ли звал издалека, то ли отдалялся сам. Его звучание, казалось, можно было услышать и на краю мира.
– Голос этого кита никто не слышит.
Мальчик расширил глаза и вопросительно наклонил голову набок.
– Оказывается, высота его голоса – это называется частота, так вот, эта частота не такая, как у других китов. Киты бывают разных видов, но в основном все они поют на частоте от десяти до тридцати девяти герц. А у этого кита – пятьдесят два. Слишком высокий голос, из-за этого другие киты его не слышат. Звук, который мы слушаем сейчас, отрегулирован на более высокой частоте, чтобы улавливало человеческое ухо, а на самом деле он звучит ниже.
Пятидесятидвухгерцевый кит. Самый одинокий в мире. Его голос звучит в огромном море, но никто не может его почувствовать, воспринять, ощутить. Существование кита, который продолжает петь никому не слышную песню, достоверно установлено, пусть его так никто и не видел.
– Говорят, что из-за разницы в частоте голоса он не может встретиться с другими китами. Даже если рядом есть целая стая, даже если они настолько близко, что могут соприкоснуться, животные проплывают мимо, не замечая его.
У него есть множество сородичей, но они ничего не слышат. Он ничего не может им сообщить. Как ему, должно быть, одиноко!
– Наверное, и сейчас он плывет где-то в море, поет, пытаясь донести до кого-то свой голос, который никто не может услышать.
После тех зимних каникул мать и отчим стали часто запирать меня в наказание в гостевом туалете. Время наказания все удлинялось, и в конце концов мне пришлось не только есть, но и жить там. Я закрывала унитаз крышкой и спала, сидя перед ним, обхватив руками колени, всем сердцем ожидая момента, когда мне откроют дверь. За стеной находилась ничем не стесненная, но недосягаемая веселая семья. Если я, сходя с ума от одиночества, начинала громко рыдать, дверь распахивалась, и меня били. А время заточения продлевали.