Народу, несмотря на запрещеніе, въ контръ-развѣдкѣ было много, но уходили и приходили черезъ особыя боковыя двери.
Стоявшій на верхней площадкѣ ротмистръ, брюнетъ, съ шуллерскими глазами, увидѣвъ меня, напустился на солдата.
— Тебѣ было сказано, — никого не пускать! — загремѣлъ ротмистръ, — а у тебя разная сволочь проходитъ...
— Да у нихъ дѣло какое то, — оправдывалъ солдатикъ и себя, и пропущенную имъ сволочь.
— Дѣло было, — передразнилъ ротмистръ, — а ты уже уши развѣсилъ, какъ баба беременная. Если еще какой-нибудь стрекулистъ будетъ ломиться, прикладомъ въ рожу. Безъ разговорчиковъ...
Я попробовалъ объяснить, въ чемъ дѣло. Дѣлая видъ, что онъ не слышитъ меня, ротмистръ продолжалъ ругать солдата; но на дѣлѣ вся эта грубая ругань цѣликомъ относилась ко мнѣ. Понимали это всѣ: солдатикъ, я, толпа у дверей и тѣ, кто проходили мимо.
Кровь хлынула мнѣ въ голову. Но я сдержался. Пошатываясь, я пошелъ наверхъ. Тутъ на одной изъ площадокъ я остановился перевести духъ. По длинному корридору толклось много народу.
Были мужчины, были женщины; поднявъ головы, они искали глазами нужные имъ номера комнатъ; на многихъ дверяхъ были надписи «входъ запрещается».
Мимо меня провели подъ конвоемъ уланскаго офицера, чуть хромого; лицо у него было худое, костистое; на груди висѣло множество боевыхъ орденовъ.
Поднимавшійся за мной капитанъ окликнулъ улана.
— Откуда вы? Что съ вами? — спросилъ, здороваясь, капитанъ.
— Изъ Лукьяновской тюрьмы, — отвѣтилъ уланъ, — на допросъ сюда привели.
— Да въ тюрьму-то какъ васъ угораздило попасть?
— Недѣлю тому назадъ у насъ въ домѣ обыскъ былъ, коммуниста какого-то искали, но не нашли. Стали по всѣмъ квартирамъ шарить:
у насъ были; у жены шубка лисья пропала и палантинъ котиковый. Я написалъ начальнику контръ-развѣдки полковнику Судейкину о пропажѣ и просилъ вернуть вещи. А на меня вдругъ доносъ поступилъ, что я большевикамъ сочувствовалъ и помогалъ имъ.
— И много офицеровъ въ тюрьмѣ сидитъ?
— Больше сотни.
— И коммунисты есть?
— Ихъ-то меньше. Они смѣются надъ нами: служили бы у насъ, такъ по тюрьмамъ не сидѣли бы. И прямо говорятъ: мы отъ контръ-развѣдки всегда откупиться можемъ. И откупаются. Ихъ, то и дѣло, выпускаютъ, а насъ маринуютъ.
— Идемте, господинъ поручикъ, а то время идетъ, — сказалъ одинъ изъ конвойныхъ.
Я отправился дальше; на самомъ верхнемъ этажѣ, въ полу-темномъ коридорѣ, вытянулась длинная унылая вереница, упиравшаяся въ крайнія двери. За этими дверями и разбирались наши дѣла. Я сталъ въ очередь. Въ ожиданіи завязывались короткіе, переходившіе съ предмета на предметъ разговоры. Касались всего по-немножку, говорили также о возможностяхъ и способахъ существованія.
Въ это время всѣ переживали затяжной кризисъ; была ужасная безработица. Та огромная масса, которая служила въ многочисленныхъ большевицкихъ учрежденіяхъ, оставшись въ Кіевѣ въ надеждѣ на лучшія времена и болѣе дешевый хлѣбъ, скоро проѣла эвакуаціонныя деньги, выданныя большевиками, не помню, въ какомъ размѣрѣ. Работы-же нигдѣ нельзя было найти. И люди распродавали вещи, платье, оставаясь часто на зиму безъ теплой одежды. Фабрики и заводы стояли; формированіе Окружного Суда, Контрольной Палаты и другихъ подобныхъ учрежденій сопровождалось какимъ-то внутреннимъ треніемъ. Кромѣ того, эти учрежденія не могли занять всѣхъ тѣхъ, которые сбѣжались въ Кіевъ почти со всей Россіи.
Правда, добровольцы пришли слишкомъ недавно, чтобы отъ нихъ можно было чего-нибудь требовать.
Хлѣба стало больше, и онъ былъ дешевле, магазины ломились отъ товаровъ, торговля была свободна. Но всѣхъ угнетало безденежье — никто ничего не покупалъ. Аннулированіе новыми властями совѣтскихъ денегъ только увеличивало общую бѣду. Жизнь, словно, запнулась и стала: не было стараго строительства, не чувствовалось и новаго. Процвѣтали лишь многочисленные кавказскіе погребки и духаны, гдѣ кутили пріѣзжавшіе съ фронта офицеры.
Своей очереди мнѣ пришлось ждать долго. Когда, наконецъ, я вошелъ въ комнату, гдѣ разбирались наши дѣла, первое, что бросилось въ глаза, былъ большой деревянный столъ, заваленный бумагами. За столомъ сидѣлъ товарищъ прокурора, еще сравнительно молодой, но уже совсѣмъ лысый, съ небольшой бахромкой черныхъ волосъ на шеѣ и около ушей. Я показалъ ему номеръ своего дѣла. Онъ порылся и не нашелъ.