—А ты думаешь, что твой кооператоръ получитъ когда-нибудь деньги и разрѣшеніе? — спросилъ его студентъ.
— А почему же нѣтъ?
— Ты погляди-ка, сколько теперь разныхъ дѣльцовъ, да поставщиковъ съѣхалось въ Кіевъ. И тѣ, которыхъ большевики разорили, такъ щуками по Крещатику и ходятъ. Всѣ они только одного хотятъ — нажиться. А твои кооперативы имъ мѣшать будутъ.
На слѣдующій день утромъ, по случаю какого-то праздника, на Софійской площади былъ парадъ. Участвовало въ парадѣ человѣкъ 200. Одна половина была на коняхъ, другая — въ пѣшемъ строю. Одѣты были добровольцы пестро и убого: кителя, брюки, гимнастерки, сапоги, все это было старое, потертое, видавшее виды. У лошадей на бокахъ и на крупѣ рѣзко выступали кости, были замѣтны слѣды лежанія на навозѣ. Лошади стояли совершенно смирно. Ни одного игриваго движенія. Понурыя позы и равнодушная послушность говорили о глубокой лошадиной уста- лости и безнадежности.
Принималъ парадъ еще нестарый генералъ. На немъ была легкая, свѣтлая шинель на красной подкладкѣ, на головѣ свѣжая, еще невидавшая походовъ фуражка, на груди, во время ходьбы, покачивались ордена; на лакированныхъ сапогахъ блестѣли шпоры. Словомъ, одѣтъ онъ былъ не въ примѣръ прочимъ, и это дѣлало его на фонѣ общей убогости, въ своемъ родѣ, неприличнымъ. Насмотрѣвшись на парадъ, я пошелъ бродить по городу.
Недалеко отъ собора, у столба для афишъ, собралась толпа и что-то читала.
Подошелъ и я. Это было воззваніе, обращенное къ крестьянамъ. Начиналось оно словами:
« Братья-крестьяне! »
Братья-крестьяне, которые по случаю праздника въ большомъ количествѣ пріѣхали въ Кіевъ, читали воззваніе съ большимъ вниманіемъ; кто не умѣлъ читать, тотъ внимательно слушалъ другихъ; всѣ были заинтересованы — дѣло касалось земли.
Въ очень мягкихъ выраженьяхъ что-то говорилось о землѣ вообще, о помѣщичьей какъ-то особо, потомъ шла рѣчь объ урожаѣ, о посѣвѣ. Братьямъ предлагалось что-то вернуть, что-то подѣлить;
за это имъ обѣщалось что-то дать. Все было прекрасно. Къ сожалѣнію было только неясно: что кому надо вернуть, что съ кѣмъ надо подѣлить, кто и что послѣ этого получитъ.
«Чоловікі» читали воззваніе серьезно; не понявъ съ перваго раза, они перечитывали его и второй, и третій разъ. Они относились къ дѣлу добросовѣстно. Потомъ молча удалялись. Ни одобренія, ни порицанія.
Кто-то обронилъ только два слова:
«Зновъ паныцина»...
Не помню, кѣмъ было подписано воззваніе. Это время было какъ разъ моментомъ глубокаго продвиженія впередъ Добр.-Арміи; и по мѣрѣ того, какь она продвигалась, все яснѣе обрисовывалась реакція.
Послѣ парада я пошелъ къ Михайловскому монастырю.
На каждомъ шагу попадались объявленія отъ кирасирскихъ, уланскихъ, кавалергардскихъ и другихъ блестящихъ полковъ. Но поступить туда все-таки было нельзя: принимались только потомствен- ные дворяне и бывшіе гвардейцы. Отказывали даже офицерамъ, дворянамъ по происхожденію, но не служившимъ въ гвардіи. И въ эти полки мало шли. Они не были популярны. Очень часто весь такой полкъ олицетворялся однимъ или нѣсколькими офицерами, напрасно сзывавшими бывшихъ сослуживцевъ. Кромѣ того, у Добровольческой Арміи была уже своя собственная гвардія:
Корниловскіе, Марковскіе, Дроздовскіе полки. Сами большевики признавали ихъ мужество и отвагу.
Я долго ходилъ по городу, смотрѣлъ на панораму съ Владимирской горки, посидѣлъ въ Царскомъ саду и въ томъ состояніи, когда люди не понимаютъ собственныхъ мыслей, вернулся домой.
Въ столовой, за пасьянсомъ, сидѣлъ студентъ. Онъ былъ чѣмъ-то разстроенъ и часто путалъ карты. Я подсѣлъ помочь.
— Ничего не выходитъ, — сказалъ студентъ и смѣшалъ карты.
— Что съ вами?
— Черезъ три дня нашъ госпиталь совсѣмъ закрывается. Больныхъ развозятъ по другимъ госпиталямъ, весь матеріалъ сдается военному вѣдомству, а врачи и служащіе увольняются. Нѣкоторымъ уже расчетъ дали, въ томъ числѣ и мнѣ. Надо работу искать, а гдѣ ее теперь найти?
— А если-бъ ты, Вася, въ Казенную Палату сходилъ или въ Контрольную, — сказалъ хозяинъ.
— Ходилъ уже. Никакой надежды.
* * *
Выждавъ еще нѣсколько дней, я снова отправился въ контръ-развѣдку. О чемъ мы говорили на этотъ разъ съ плѣшивымъ товарищемъ прокурора, — я не помню; помню только конецъ кашей бесѣды — мое дѣло отсылалось въ военную судебно-слѣдственную комиссію. Я вышелъ. Въ коридорѣ меня окружили офицеры, ожидавшіе очереди.