— Что, какъ кончилось, наконецъ? — посыпались вопросы.
Я объяснилъ, что дѣло еще не кончилось, и что изъ контръ--развѣдки дѣла пересылаются въ другую комиссію.
— Что они дѣлаютъ, что они дѣлаютъ? — горячился капитанъ-саперъ, — вѣдь уже офицерство разбѣгаться начало. Только и слышишь — одинъ арестованъ, другой арестованъ. А за что?
Что большевикамъ служили? Важное дѣло — служили! Надо знать, какъ и съ какимъ сердцемъ служили...
— А вы знаете, капитанъ, что добровольцы съ генераломъ Ганомъ сдѣлали? — спросилъ поручикъ съ большимъ шрамомъ на лицѣ.
— Какой Ганъ? Тотъ, что у большевиковъ въ окружномъ штабѣ военрукомъ служилъ?
— Онъ самый. Его сынъ еще у деникинцевъ служитъ. Старикъ, когда большевики уходили, въ Кіевѣ остался, какую-то болѣзнь себѣ придумалъ. А когда пріѣхалъ Бредовъ, Ганъ явился къ нему и знамя передалъ, что съ большимъ трудомъ ему отъ большевиковъ спрятать удалось. Но только ни сынъ, ни знамя не спасли старика;
потребовали Гана въ ставку и тамъ судили. Лишили всѣхъ чиновъ, орденовъ и простымъ рядовымъ на фронтъ послали.
— И скверно сдѣлали: Ганъ — прекрасный, честный человѣкъ.
И, несмотря на службу у большевиковъ, такимъ и остался.
— Вчера тутъ курсантъ съ красныхъ курсовъ былъ, — донесся голосъ изъ самаго темнаго угла, — онъ со своихъ курсовъ убѣжалъ, дожидаясь добровольцевъ. Войти-то къ товарищу прокурора онъ вошелъ, а выйти — не вышелъ. Я его внизу уже видѣлъ, подъ конвоемъ.
— Положеньице, — вздохнулъ капитанъ, — большевики насъ разстрѣливаютъ, а добровольцы за большевиковъ считаютъ. Куда тутъ дѣнешься?
— Добровольцы теперь увѣрены въ побѣдѣ и потому не дорожатъ людьми, — жестко замѣтилъ кто-то въ толпѣ.
Я вышелъ на площадку и присѣлъ на стулъ. Въ головѣ кружились новыя, странныя мысли.
Почему меня, человѣка ни въ чемъ неповиннаго, за мой добровольный уходъ отъ большевиковъ и явное нежеланіе служить имъ, заставляютъ мыкаться по разнымъ комиссіямъ и контръ-развѣдкамъ, заставляютъ терять время и убиваютъ всякій порывъ и желаніе?
И кто могъ поручиться, что вотъ тутъ, среди этой толпы, нѣтъ какого-нибудь большевика, который все видитъ, наблюдаетъ, запоминаетъ лица и даже записываетъ?
Я направился къ выходу. Посѣтителей и посѣтительницъ въ коридорахъ толклось видимо невидимо. Что дѣлали здѣсь эти люди? Большинство было одѣто не только прилично, но и элегантно, на лицахъ не было особой заботы, а, наоборотъ, что-то такое, что заставляло ихъ сторониться.
Выйдя изъ контръ-развѣдки, я съ удовольствіемъ подумалъ, что съ ней кончено, и являться туда больше не надо.
Никому не нравилось это учрежденіе. Даже снисходительный къ ошибкамъ добровольческой администраціи Шульгинъ писалъ въ своемъ «Кіевлянинѣ», что, къ сожалѣнію, кіевская контръ-развѣдка не стоитъ на высотѣ своего назначенія. Это было имъ написано по поводу служившаго въ ней полковника Судейкина. О сущности дѣла ничего не говорилось; но, видимо, Судейкинъ сотворилъ нѣчто весьма выдающееся и мало похвальное, даже съ точки зрѣнія текущаго сумбурнаго момента. Офицеры изъ контръ-развѣдки, сколько я ихъ ни видѣлъ, всѣ были, какъ будто, на одну колодку.
Выхоленные, вылощенные, упитанные, съ розовыми ногтями на бѣлыхъ, не знавшихъ никакого труда, пальцахъ, — они походили скорѣе на сутенеровъ или шулеровъ высокой марки. Они были надменны, недоступны, носили драгоцѣнныя кольца, браслеты, курили изъ золотыхъ портсигаровъ, не знали счета деньгамъ. Боевое офицерство, не стѣсняясь, презирало ихъ и называло « большевицкими подбрехачами».
Въ первые-же дни по прибытіи контръ-развѣдки въ Кіевъ, былъ арестованъ и посаженъ въ тюрьму видный большевикъ, служившій въ управленіи Юго-Западныхъ желѣзныхъ дорогъ и занимавшій тамъ важный постъ.
А черезъ двѣ-три недѣли знакомый, служащій изъ этого управленія, расказывалъ хозяину, что арестовлнный вернулся обратно и работаетъ по-прежнему; освобожденіе стоило ему одинъ милліонъ керенками.
Откупались и другіе большевики. А, между тѣмъ, въ томъ-же «Кіевлянинѣ» приводилась исторія одного офицера-академика, который прибылъ въ Кіевъ съ женой, рискуя не только своей собственной жизнью, но жизнью и честью жены. Документовъ у него не оказалось: не то онъ ихъ потерялъ, не то ихъ отняли большевики. Контръ-развѣдка засадила его въ тюрьму. Заключеніе вывело несчастнаго изъ душевнаго равновѣсія: онъ психически заболѣлъ. Жена, оставшаяся на улицѣ, обращалась ко всѣмъ властямъ, но безъ успѣха. Она дошла до того, что стала на улицахъ просить милостыню. Кто-то изъ знакомыхъ встрѣтилъ ее и по совѣтовалъ обратиться къ Шульгину. Тотъ напечаталъ эту исторію въ газетѣ. Что было дальше — я не знаю.