Въ Лукьяновской тюрьмѣ, какъ я уже сказалъ, сидѣло немало офицеровъ; многіе были посажены по анонимнымъ доносамъ, обвинявшимъ ихъ то въ большевизмѣ, то въ сочувствіи большевикамъ.
Однажды, въ контръ-развѣдкѣ я встрѣтилъ среди арестованныхъ, которыхъ привели для допроса, двухъ знакомыхъ еще по плѣну офицеровъ. У одного отецъ былъ директоромъ громаднаго сахарнаго завода, другой самъ былъ кіевскимъ домовладѣльцемъ.
Оба обвинялись въ большевизмѣ, и оба были арестованы по доносу. У нихъ не было никакихъ сомнѣній, что доносы были состряпаны большевиками.
— Остроумный народъ большевики, — говорилъ домовладѣлецъ, — они дѣло поставили такъ, что всѣ имъ служатъ, даже это самое учрежденіе. Большевики-то на тѣхъ, кто имъ непріятенъ, доносы пишутъ, а контръ-развѣдка по этимъ доносамъ арестовываетъ. Привели меня въ первый разъ на допросъ, а прокуроръ увидѣлъ меня и глаза выпучилъ, знакомымъ оказался.
«Давно ли вы коммунистомъ стали?» — спрашиваетъ. — «Да никогда имъ и не былъ, ибо буржуй есмь». — Поговорили мы съ нимъ, обѣщалъ немедленно выпустить; при мнѣ бумагу написалъ, подписалъ и въ тюрьму отправилъ. Однако, не выпустили. Привели снова къ тому-же прокурору. «Вы еще сидите?» — «Сижу». — «Чепуха какая-то»... Отвели опять. А позавчера одинъ такой коммунистъ говоритъ мнѣ: «Я завтра изъ тюрьмы выхожу. Напишите вашей супругѣ записку, чтобы она мнѣ 100.000 рублей думскими выдала. А на прокурорскія бумаги съ высокаго дерева наплюйте.
Не помогутъ». Начали торговаться — нельзя ли подешевле. Не уступилъ, а только сказалъ: «меньше взять — не могу, а кого-нибудь заодно съ вами освободить, — дѣло возможное. А кого — выбирайте сами». Ну, я и выбралъ коллегу по плѣну. И вчера, значитъ, коммунистъ на свободу вышелъ, а сегодня насъ обоихъ уже сюда привели. Видно, коммунистическія связи подѣйствовали.
А черезъ полтора часа я видѣлъ того и другого на улицѣ безъ всякаго конвоя.
Случаи освобожденія контръ-развѣдкой завѣдомыхъ коммунистовъ были нерѣдки. И, какъ могли твориться всѣ эти безоб- разія, было совершенно непонятно: контръ-развѣдка, все-таки находилась подъ окомъ прокурорскаго надзора, и товарищей прокурора было не мало въ этомъ учрежденіи. То ли попускали они по небрежности совершаться вещамъ беззаконнымъ, то-ли и сами были безсильны противъ той темной подозрительной накипи, которая облѣпила контръ-развѣдки, и гдѣ трудно было отличить большевика отъ предателя за деньги.
Какъ я уже говорилъ, многіе изъ боевыхъ и награжденныхъ офицеровъ безнадежно томились въ тюрьмѣ. Не разъ Шульгинъ поднималъ на страницахъ «Кіевлянина» вопросъ о безполезности и вредѣ подобнаго отношенія къ офицерству. Писалъ онъ самъ по этому поводу, писалъ и читалъ на эту тему и от. Петровъ, котораго измученные, униженные, а очень часто и голодные офицеры просили повліять на тѣ сферы, отъ которыхъ это зависѣло, чтобы уничтожить или, по крайней мѣрѣ, смягчить унизительную процедуру реабилитаціи. Пока же все оставалось по-старому, офицерская толпа стала быстро рѣдѣть. Куда исчезали люди — трудно было сказать: одни шли въ партизанскіе отряды, гдѣ не спрашивали никакихъ документовъ, другіе уходили къ Петлюрѣ, третьи оставались дома, а кое кто возвращался и къ большевикамъ.
Глава III.
Выждавъ два дня, я направился въ Судебно-слѣдственную комиссію. Помѣщалась она на Крещатикѣ, противъ большого крытаго базара, и занимала длинную, высокую гостинницу. На второмъ этажѣ, въ самомъ концѣ коридора, противъ четырехъ дверей, я увидѣлъ четыре группы ожидавшихъ. Я сталъ туда, гдѣ было меньше народа. Дѣло тутъ шло скорѣе, чѣмъ въ контръ-развѣдкѣ, и къ концу занятій я былъ принятъ молодымъ привѣтливымъ блондиномъ съ университетскимъ значкомъ.
Мой — не знаю, какъ его назвать — судья, слѣдователь, адвокатъ, предложилъ мнѣ сѣсть, потомъ спросилъ мою фамилію. Я отвѣтилъ.
— Вы ошиблись дверью, — сказалъ онъ, — у меня дѣла тѣхъ лицъ, фамиліи которыхъ начинаются на буквы отъ А до И. А ваше дѣло должно находиться у моего коллеги рядомъ.