— Мнѣ никто ничего не сказалъ, — отвѣтилъ я, — а ждать пришлось цѣлый день.
— На двери есть записка.
— Но я близорукъ, и въ корридорѣ совершенно темно.
Блондинъ подумалъ и поднялся.
— Я пойду, возьму ваше дѣло. Подождите меня.
Черезъ минуту онъ вернулся, сѣлъ, прочиталъ обросшее бу¬
мажками мое curriculum vitae и заявилъ, что мнѣ надо привести двухъ свидѣтелей, которые удостовѣрили бы истинность всего того, что мною сообщено.
На томъ мы и разстались.
Я шелъ и думалъ, кого бы мнѣ пригласить въ свидѣтели. Но, кромѣ хозяина и студента, я не имѣлъ въ Кіевѣ знакомыхъ. Оба сни охотно согласились помочь мнѣ.
На другой день я отправился въ комиссію съ хозяиномъ. Дожидаться очереди пришлось довольно долго. За это время изъ одного кабинета вышелъ подъ конвоемъ высокій плечистый человѣкъ, уже довольно пожилой. Какъ говорили, это былъ интендантъ прежняго времени, служившій затѣмъ по хозяйственной части у большевиковъ. Явившись къ добровольцамъ, интендантъ былъ арестованъ и посаженъ въ тюрьму.
Въ полдень слѣдователь пригласилъ моего хозяина въ кабинетъ, а я остался ждать у дверей. Прошло томительныхъ минутъ десять-пятнадцать. Наконецъ, изъ кабпыета вышелъ хозяинъ и, такъ какъ моего присутствія больше не требовалось, мы вдвоемъ пошли домой. Дорогой, онъ разсказалъ, что сначала его заставили дать свѣдѣнія о самомъ себѣ и показать свой паспортъ. И уже послѣ этого слѣдователь сталъ допрашивать обо мнѣ: давно-ли онъ меня знаетъ, и правда ли все то, что я сообщилъ о себѣ.
На другой день я сводилъ тѣмъ же порядкомъ и студента.
Когда и тотъ далъ свои показанія, слѣдователь позвалъ меня и прочиталъ постановленіе. Въ немъ сообщалось, что, на основаніи свидѣтельскихъ показаній такихъ-то и такихъ-то лицъ, установлено, что въ дѣятельности такого-то ничего не было вреднаго и противнаго интересамъ Добровольческой Арміи. Заключенія не помню:
не то считать по суду оправданнымъ, не то что-то въ этомъ родѣ.
Подъ этимъ постановленіемъ слѣдователь расписался.
Я внимательно слушалъ, какъ слѣдователь читалъ постанов леніе, смотрѣлъ на его университетскій значокъ, на него самого и думалъ, какой онъ еще молодой.
И вдругъ, изнутри, на поверхность сознанія выплыло новое, чуждое, никогда еще мной невиданное и вмѣстѣ съ тѣмъ мое-же собственное «я»; отъ всего остального сознанія оно отграничивалось твердымъ, рѣзко-очерченнымъ желаніемъ, о которое разбивались всѣ зарождавшіяся мысли, слова и образы. Мнѣ казалось, что я даже вижу это свое «я». Оно походило на маленькаго коричневаго человѣчка, бившагося въ моемъ тѣлѣ, какъ бьется дробинка въ закупоренной и встряхиваемой бутылкѣ. И это новое, безглазое и безголосое «я» заявило, что оно воевать не желаетъ.
Вотъ къ какому душевному сумбуру привела унизительная, долго длившаяся и еще не кончившаяся реабилитація.
Дѣло шло еще на утвержденіе къ коменданту города и отъ него снова возвращалось въ эту же комиссію. На основаніи этого утвержденія, комиссія выдавала бумажку, очищавшую отъ подозрѣній въ большевизмѣ.
Я вздохнулъ свободнѣе: моя активная роль кончилась; теперь надо было только ходить и подталкивать.
Я вышелъ со студентомъ на улицу. Теперь уже можно было подумать, что бы предпринять дальше. Въ душѣ былъ темный, но все-таки опредѣленный зовъ на югъ: страшилъ надвигавшійся холодъ, при недостаткѣ топлива, хотѣлось поѣхать въ Ростовъ или Таганрогъ, гдѣ я надѣялся встрѣтить знакомыхъ, но какъ это устроить? На дворѣ стояла уже вторая половина сентября, но погода была ясная, теплая, хорошая. На тополяхъ и кленахъ золотились опадавшіе листья.
Черезъ нѣсколько дней я отправился въ Комендантское Управленіе. Находилось оно на Левашовской улицѣ и занимало громадный бѣлый особнякъ. Комендантомъ въ это время былъ какой-то генералъ, не то изъ армянъ, не то изъ грузинъ. Парадный ходъ былъ закрытъ. Стоявшій у боковыхъ дверей караульный, узнавъ, зачѣмъ я пришелъ, безъ всякихъ препятствій пропустилъ меня внутрь. Помѣщеніе поразило меня и роскошью, и запустѣніемъ.
Въ громадной пріемной, вдоль стѣнъ, стояли длинныя деревянныя лавки и кухонныя табуретки. Около мраморнаго камина, украшеннаго кружевной лѣпкой, стоялъ простой досчатый столъ, за которымъ сидѣлъ дежурный офицеръ. Передъ нимъ лежало нѣсколько листиковъ бумаги для записи лицъ, желавшихъ видѣть коменданта. Когда я вошелъ въ пріемную, тамъ было два генерала, три полковника, двѣ дамы съ покорными, словно запуганными лицами, и грузный мужчина съ толстой багровой шеей, похожій на подрядчика. Вся эта компанія сидѣла вдоль стѣнъ и молчала.