Шагахъ въ ста отъ меня огни погасли. Мелькнула мысль — я открытъ. Случилось то, чего я не ожидалъ: страхъ плѣна, пытокъ и смерти исчезъ. Я самъ былъ господиномъ своей собственной жизни. Сердце забилось ровно. Спокойствіе, силы вернулись. Это былъ большой моментъ. Поровнявшись со мной, автомобиль обдалъ меня запахомъ бензина. Голоса были слышны отчетливо.
Ъхало человѣкъ восемь-десять. Двое стояли на ступенькахъ. Это были большевики. Кто то безпокоился, что заѣхали не туда, куда надо. Моторъ работалъ скверно — ѣхали тихо. Я поймалъ слово «комиссаръ». Потомъ голоса стали удаляться. Я оторвался отъ забора, спрятался за ближайшее крыльцо, вынулъ горсть патроновъ, положилъ ихъ около и поднялъ винтовку. Автомобиль въѣхалъ въ полосу свѣта. Когда чья-то голова заслонила фонарь, я выстрѣлилъ. Быстро перезарядилъ и снова выстрѣлилъ. Кто-то упалъ на землю. Бросились поднимать. Чувства жалости во мнѣ не было. Я мстилъ за разоренную Россію, за — «нѣмцы — наши товарищи», за тысячи жизней, за все, за все. Люди разбѣжались, стали къ заборамъ и начали стрѣлять вдоль по улицѣ. Но они были замѣтны и не знали, гдѣ я. Передній упалъ. Разстрѣлявъ половину патроновъ, я бросился въ переулокъ, откуда пришелъ, и пустился бѣжать. Тутъ гдѣ-то на поворотѣ меня окликнули.
Это были уже свои, тотъ взводъ, который я искалъ.
— Что за перестрѣлка тамъ была, — спросили меня.
Я разсказалъ. Новостей у нихъ не было. Посидѣвъ, я отправился обратно. Передъ утромъ ротный командиръ получилъ новый приказъ: перемѣнить на разсвѣтѣ позицію.
Ночь стала блѣднѣть. Постепенно предметы принимали свой обычный видъ. Лица у всѣхъ были помятыя и усталыя отъ ночныхъ переживаній. Чѣмъ больше яснѣлъ востокъ, тѣмъ больше становилось непріятное чувство опасности: ночь все-таки служила извѣстной защитой. Передъ самымъ восходомъ солнца у Никольскихъ воротъ вспыхнула горячая перестрѣлка.
Мы пошли къ назначенному намъ мѣсту. У своей квартиры ротный командиръ остановился.
— Вотъ что, — сказалъ онъ послѣ короткаго раздумья, — я зайду на минутку къ себѣ, а вы идите къ мужской гимназіи и тамъ подождите меня. Я скоро приду...
Онъ ушелъ, а команда связи, состоявшая изъ четырехъ человѣкъ, отправилась дальше. У мужской гимназіи мы остановились и присѣли у забора. Я узналъ мѣсто: мы находились напротивъ вчерашняго шлагбаума. По улицѣ, которая шла къ Лаврѣ, со злымъ свистомъ носились пули, задѣвая листья, обдирая кору со стволовъ, ударяясь о камни. Человѣкъ десять офицеровъ — на нашей и на противоположной сторонѣ улицы — прятались за деревьями и за всякими другими прикрытіями. Одинъ изъ нихъ, еще очень молодой, клевалъ носомъ на скамейкѣ за шлагбаумомъ. За прятавшимися и отдыхавшими офицерами гонялся съ браунингомъ въ рукѣ полковникъ и выгонялъ ихъ изъ ихъ прикрытій. Одинъ изъ такихъ изгнанныхъ офицеровъ перебѣжалъ улицу и присѣлъ къ громадному прапорщику — моему сосѣду.
— Видѣли? — спросилъ онъ великана.
— Видѣлъ, — отвѣтилъ тотъ.
— Что это за чортъ?.. Я говорю — я здѣсь для связи отъ второй роты, а онъ слушать нехочетъ: маршъ впередъ. И ругается — трусъ...
— А вы всмотритесь-ка лучше въ его лицо, — сказалъ великанъ.
И мы всѣ уставились на полковника въ длинной сѣрой шинели, съ револьверомъ въ рукѣ. Прогнавъ другого офицера, дремавшаго на скамейкѣ, полковникъ, воспользовавшись моментомъ затишья, перешелъ улицу и направился къ намъ. Было что-то ненормальное и глубоко-отвратительное въ безцвѣтныхъ глазахъ, въ тонкихъ худыхъ чертахъ, въ сжатыхъ губахъ.
— Я знаю его, — замѣтилъ великанъ, — это садистъ чистѣйшей воды. Онъ хочетъ видѣть кровь; ему нужно, чтобы кого-нибудь убило или ранило у него на глазахъ.