Не выпуская револьвера, полковникъ приближался къ намъ.
Лицо его кривилось, дѣлало гримасы: оно выражало звѣрское, ненасытное сладострастіе.
— Я уже сказалъ вамъ — убирайтесь отсюда — страннымъ полузадушеннымъ голосомъ обратился онъ къ вновь прибывшему офицеру.
— И вы тоже всѣ — маршъ по своимъ мѣстамъ! Трусы... — пробормоталъ онъ.
Въ этотъ моментъ великанъ вскочилъ и щелкнулъ затворомъ.
Отъ неожиданности, полковникъ отлетѣлъ назадъ. Видя насъ непримиримо настроенныхъ, онъ замолчалъ. Но великанъ задумалъ что-то свое.
— Спрячьте револьверъ.
Тотъ спряталъ.
— А теперь, — скомандовалъ великанъ, — маршъ обратно!
Не пойдете — убью.
Не ожидая такого поворота вещей, полковникъ посѣрѣлъ.
Онъ молча глядѣлъ на насъ, мы — на него. Въ этотъ моментъ большевики снова ударили изъ пулемета вдоль по улицѣ. Полковникъ стоялъ, какъ приговоренный къ смерти. Челюсть у него отвисла, по губамъ текла слюна, въ глазахъ стоялъ ужасъ, все тѣло дрожало. Передъ нами была мелкая трусливая душонка, во всей ея мрачной скверности.
— Маршъ! — повторилъ великанъ, — да не бѣжать, а то... — и онъ схватился за затворъ.
Покачиваясь, полковникъ пошелъ. Сходя съ тротуара, онъ оглянулся, но увидѣлъ, что возвращаться не слѣдуетъ. На серединѣ улицы полковникъ тяжело рухнулъ. Двинулъ разъ-два головой и затихъ. Человѣкъ пять бросилось къ нему и оттащили его подъ прикрытіе. Больше всѣхъ старался самъ великанъ. Когда стали искать рану, — на тѣлѣ ничего не оказалось.
Повидимому, просто отъ страха у полковника замутилось въ глазахъ. Поставивъ его на ноги, великанъ далъ ему хорошаго пинка въ извѣстное мѣсто, и полковникъ побѣжалъ подъ гору, постепенно увеличивая скорость разбѣга. Казалось, что вотъ-вотъ сѣрая шинель оторвется отъ земли и поднимется на воздухъ. Когда она исчезла за кустами, мы вернулись на свое мѣсто.
— Не знаю — хорошо или плохо, что онъ въ живыхъ остался — заговорилъ великанъ, — я его отлично знаю: это одна изъ тѣхъ гадинъ, изъ-за которыхъ многимъ погибнуть пришлось. Въ началѣ германской войны онъ полкомъ командовалъ. Надменный былъ, никому изъ офицеровъ руки не подавалъ. Подозрительный страшно — на походѣ повсюду только однихъ шпіоновъ и видѣлъ.
Мужикъ, который боялся за лошадь и не давалъ подводы; еврей, спрятавшійся отъ страха, всякій человѣкъ, разговаривавшій съ солдатами на стоянкахъ, — всѣхъ принималъ за шпіоновъ. По его приказу около 60 человѣкъ было повѣшено и разстрѣляно. И ни одного повѣшенія, ни одного разстрѣла не пропустилъ. Приговореннаго къ ямѣ или къ дереву ведутъ, у несчастнаго ноги подкашиваются, а у нашего полковника глаза блестятъ. Ласковымъ, мерзавецъ, въ эти минуты становился. Видно противоестественное наслажденіе испытывалъ. И другихъ при этой гнусности заставлялъ присутствовать. Особенно же порку любилъ, не упускалъ случая воспользоваться даннымъ ему на войнѣ правомъ, и за малѣйшую провинность къ ней своихъ солдатъ приговаривалъ.
Самъ наблюдалъ, какъ раздѣваютъ, какъ привязываютъ, какъ драть начинали. А пороли шомполами, онъ еще приказывалъ:
ударить и протянуть, чтобы чувствительнѣе было. Если кто изъ сѣкуторовъ билъ слабо, то и сѣкутора пороли. Пьянѣлъ отъ чужой крови и боли. И вмѣстѣ съ тѣмъ трусливая гадина была. Во время боя въ пяти верстахъ отъ линіи огня держался. И все-таки къ нѣмцамъ въ плѣнъ угодилъ. Сколько тамъ хорошихъ людей отъ голода и чахотки погибло, а вотъ эта скотина въ живыхъ осталась. Великанъ замолчалъ.
— Какъ онъ до сихъ поръ чекистомъ не задѣлался, — сказалъ послѣ паузы мой сосѣдъ, — тамъ именно такіе типы и нашли себѣ примѣненіе.
— Какъ его фамилія? — спросилъ я.
— Знаю, что онъ изъ нѣмцевъ; въ полку говорили, что его отецъ былъ еще германскимъ подданнымъ. А фамилію забылъ;
помню, что тамъ есть Н. и Г. — Тернеръ, Гронеръ, что-то въ этомъ родѣ. Да, не много такихъ, но были уроды у насъ въ прошломъ, — продолжалъ, закуривая, великанъ, — пролѣзло это уродливое и въ Бѣлое движеніе, и, все-таки, все это капли, по сравненію съ моремъ зла, которое несутъ съ собою большевики.
Солнце поднималось все выше и выше. Утро было прекрасное, безоблачное. Офицеры, приходившіе отъ Никольскихъ воротъ, сообщали, что на разсвѣтѣ первая рота нѣсколько разъ ходила въ аттаку, но каждый разъ безъ успѣха. У большевиковъ было три пулемета и два орудія, а у нихъ, кромѣ броневого автомобиля, ничего.