Глава У.
Я шелъ тихо, раздумывая, гдѣ бы можно было переночевать.
Окраины Кіева были еще въ рукахъ большевиковъ. Идти одному на свою квартиру было опасно. Въ этомъ состояніи нерѣшительности я замѣтилъ въ толпѣ офицера, лицо котораго мнѣ показалось знакомымъ. Онъ тоже присматривался ко мнѣ. Наконецъ, мы узнали другъ друга. Это было старое, хорошее знакомство. Мы сердечно поздоровались и пошли вмѣстѣ, разговаривая о текущихъ событіяхъ.
Около Комендантскаго Управленія насъ задержалъ офицеръ въ свѣтлой шинели и съ запиской книжкой въ рукахъ.
— Вы свободны? — обратился онъ къ намъ.
— Да, а что? — спросилъ я.
— Въ штабъ генерала Непенина просили нѣсколько человѣкъ; явитесь тамъ къ капитану Ка и скажите, что капитанъ Курицынъ посылаетъ васъ къ нему.
Я переглянулся съ Дмитріевымъ — такъ звали моего спутника; это было лучше, чѣмъ ночевать, неизвѣстно гдѣ. Получивъ записку отъ капитана, мы направились въ штабъ, на Банковую площадь. Всѣ чины его стояли на подъѣздѣ большого длиннаго дома и слушали далекую перестрѣлку. Сумерки сгущались. Высоко надъ головой пролетѣли, точно догоняя другъ друга, два снаряда. Капитанъ Ка, вмѣстѣ съ другими штабными, стоялъ на крыльцѣ. Мы отдали ему записку и спросили, въ чемъ будутъ заключаться наши обязанности. Онѣ оказались несложными: ходить ночью дозоромъ вокругъ штаба и стеречь плѣнныхъ, если таковые окажутся. Это было вполнѣ пріемлемо для насъ, и мы остались съ большимъ удовольствіемъ. Наступила ночь. Но при зданіи была собственная электрическая станція, которая при всѣхъ перемѣнахъ оставалась на мѣстѣ и свѣтила всѣмъ властямъ. Намъ отвели большую угловую комнату, гдѣ стояли пустые шкафы, большіе столы и мягкія кресла, совсѣмъ не подходившія къ казенной обстановкѣ. Было тепло и свѣтло. Въ знакъ своего посѣщенія большевики оставили на полу звѣзду и вывинтили въ заднихъ комнатахъ лампочки; но, впрочемъ, безпорядка большого не надѣлали. Въ комнатѣ мы нашли еще двухъ человѣкъ: гардемарина и прапорщика. Мы распредѣлили между собой часы дозора.
Первыми ушли гардемаринъ съ прапорщикомъ. Послѣ нихъ должны были идти мы съ Дмитріевымъ.
Начали тѣмъ временемъ приводить плѣнныхъ. Первыми появились, въ сопровожденіи маленькаго замореннаго поручика, два сдобные дяди, похожіе скорѣе на спекулянтовъ, чѣмъ на красноармейцевъ; шинелей у нихъ не было, оба были одѣты въ парусиновые костюмы. Потомъ привели двухъ мальчишекъ, захваченныхъ у вокзала въ тотъ моментъ, когда они сигнализировали отступавшимъ большевикамъ.
Появился одинъ кіевлянинъ, въ штатскомъ костюмѣ, препровожденный съ запиской, что онъ былъ пойманъ патрулемъ въ тотъ моментъ, когда разспрашивалъ жителей, гдѣ находятся большевики и гдѣ добровольцы. По словамъ арестованнаго, онъ жилъ на Житомирской улицѣ и не зналъ, въ чьихъ она рукахъ. Его рѣшили оставить до утра. Для ночлега плѣннымъ отвели половину нашей комнаты. Кіевлянинъ, не теряя времени, снялъ пальто, разостлалъ его на полу, легъ на одну половину, укрылся другой и сразу заснулъ. Мальчишки прижались, какъ щенята, одинъ къ другому, и послѣдовали его примѣру. Только дяди долго не могли заснуть:
имъ въ ихъ парусиновыхъ костюмахъ было прохладно.
Первымъ караулилъ плѣнныхъ Дмитріевъ. Несмотря на своюсуровую внѣшность, онъ былъ очень добродушенъ и разговорчивъ.
— Холодно вамъ? — спросилъ онъ ихъ.
— Теперь-то холодно, господинъ капитанъ, а вотъ, когда насъ въ плѣнъ взяли, такъ очень даже жарко стало, — отвѣтилъ одинъ, — думали — разстрѣляютъ. Намъ такъ комиссары и говорили: бѣлые въ плѣнъ не берутъ.
— А красные-то въ плѣнъ берутъ?
— Простыхъ солдатъ — да, а офицеровъ — нѣтъ. Да офицеры живыми не даются. Народъ геройскій. На Крещатикѣ одного офицера раненымъ подобрали; повели его къ комиссару, тотъ допрашивать сталъ, а офицеръ взялъ и плюнулъ ему въ харю: «вотъ весь мой сказъ». Ну, комиссаръ его изъ нагана и уложилъ.
Когда насталъ мой чередъ караулить, усталость и предшествовавшія тревоги взяли свое: я сталъ безсовѣстно клевать носомъ. Это замѣтилъ прапорщикъ, вернувшійся съ гардемариномъ изъ обхода.