— Ложитесь лучше спать. Я покараулю за васъ. У меня безсонница, и я все равно не засну.
Я поблагодарилъ и отказываться не сталъ. Выбравъ самый большой столъ въ сосѣдней комнатѣ, я легъ на него, укуталъ ноги старыми, валявшимися тутъ газетами, накрылся шинелью и быстро заснулъ. Ночь прошла спокойно. А если бы даже что-нибудь и случилось, то я все равно ничего бы не слышалъ.
Солнце уже свѣтило, когда я проснулся. Плѣнные еще спали.
Ихъ стражъ дремалъ въ глубокомъ креслѣ. Я нашелъ въ корридорѣ кранъ, умылся и смѣнилъ своего дремлющаго коллегу. Пришелъ Дмитріевъ и сказалъ, что за ночь никакихъ донесеній въ штабъ не поступало. Мой замѣститель отпросился на полчаса — пойти напиться чаю и навѣстить семью, жившую на Лютеранской улицѣ. Когда онъ вернулся, пошли Дмитріевъ съ гардемариномъ.
Мнѣ некуда было идти, а ѣсть хотѣлось.
— А вы сдѣлайте такъ, — посовѣтовалъ гардемаринъ, — выйдите на площадь и прогуляйтесь немного. Теперь жители ходятъ по улицамъ, и сами просятъ къ себѣ.
Я такъ и сдѣлалъ. Выйдя на подъѣздъ, я повернулъ налѣво.
Шедшіе впереди меня два офицера были остановлены пожилой четой, и послѣ короткаго разговора всѣ пошли вмѣстѣ. Не успѣлъ я завернуть за уголъ, какъ и ко мнѣ подошла дама въ черномъ платьѣ и съ мягкими, добрыми глазами. Извинившись предварительно за свое предложеніе, она пригласила меня къ себѣ.
— Я знаю, что всѣмъ вамъ за это время некогда и нечего было поѣсть; мой мужъ и я очень будемъ рады накормить хоть одного изъ добровольцевъ.
По дорогѣ она прихватила еще кадета, котораго замѣтила въ воротахъ дома. Двѣнадцатилѣтній воинъ, вооруженный отцовской шашкой, на половину безъ ноженъ, стоялъ и придумывалъ очень сложную комбинацію изъ сахарной бичевки и отлетѣвшихъ подошвъ. Взятые въ плѣнъ безъ большого сопротивленія, мы вошли въ подъѣздъ просторнаго красиваго дома. Квартира оказалась большой и богато обставленной. Мы съ кадетомъ замялись: оба мы были грязны и дико выглядѣли среди этой дорогой обстановки.
Насъ провели въ столовую. Вышли хорошенькія барышни и пожилой мужчина — по виду большой коммерсантъ — и занялись нами. Кадетъ съ тоской поглядывалъ на свои ноги, на свои руки и какъ-то не рѣшался сѣсть. Стѣсняла его особенно шашка; еще въ передней онъ пытался отстегнуть ее и поставить въ уголъ. Но она была привязана къ поясу цѣлой системой шнурковъ и веревочекъ, распутаться въ нихъ было положительно внѣ человѣческихъ силъ.
Зато я сѣлъ скорѣе, можетъ быть, даже, чѣмъ слѣдовало; и сѣвши сейчасъ же спряталъ подъ столъ руки съ траурными ногтями.
Хозяинъ завелъ солидный разговоръ, а проворныя барышни быстро забѣгали между столомъ и буфетомъ, и скоро бѣлоснѣжная скатерть покрылась разными земными благами. Накормили насъ прекрасно: холодныя котлеты, золотистые пирожки съ рисомъ, тортъ, горячій чай. Кадетъ, кромѣ того, былъ основательно разспрошенъ на счетъ своихъ родителей, видовъ на будущее и матеріальнаго положенія. Родителей у него не было, видовъ на будущее — никакихъ, матеріальное положеніе — нищета. Ему дали немного бѣлья, кое-какого платья и пару ботинокъ.
Накормленные и напоенные, мы съ кадетомъ покинули гостепріимныхъ хозяевъ. Сдѣлали мы это въ самый подходящій моментъ: на улицахъ снова била артиллерія и била гдѣ-то очень близко.
Походило на то, что большевики, какъ будто, снова приближаются. На углу я простился съ кадетомъ и побѣжалъ въ штабъ. Но въ штабѣ все было спокойно, и самая стрѣльба скоро прекратилась. Вся наша небольшая компанія была въ сборѣ.
Я разговорился съ офицеромъ, который ночью вмѣсто меня караулилъ плѣнныхъ. Это былъ прапорщикъ, когда-то служившій судебнымъ слѣдователемъ въ Кіевѣ. Звали его Никаноръ Никаноровичъ Помогайловъ. Въ ночь съ 1-го на 2-ое октября онъ находился въ первой ротѣ, которая занимала участокъ около Никольскихъ воротъ. Такъ какъ Помогайловъ хорошо зналъ Кіевъ, то его назначили дозорнымъ. Онъ отправился впередъ и вошелъ въ одну изъ боковыхъ улицъ. Улица была совершенно темная. Но какъ-то случайно ему удалось найти и захватить двухъ неизвѣстныхъ людей, плотно прижавшихся къ стѣнкѣ. Одинъ изъ захваченныхъ былъ въ погонахъ и назвалъ себя полковникомъ генеральнаго штаба, отправившимся на развѣдку, а другого «полковникъ» представилъ, какъ своего денщика. Оба они были прекрасно вооружены и имѣли, между прочимъ, 25-ти зарядную магазинку. Когда Помогайловъ сталъ допрашивать ихъ, полковничій денщикъ прямо заявилъ: «Да вы не вѣрьте ему, господинъ поручикъ, это не полковникъ, а красный комиссаръ, и не русскій, а цыганъ. Мы ждали, когда добровольцы впередъ пройдутъ, чтобы имъ въ тылъ стрѣлять»...