Это были пули; онѣ летѣли надъ нашими головами, сбивали сучки и оставляли на стѣнахъ небольшія выемки отъ удара. Во дворѣ кубанцы ловкими движеніями сѣдлали коней и куда-то ихъ выводили.
Время тянулось медленно, мы сидѣли молча, каждый думалъ о своемъ. Дмитріевъ нѣсколько разъ ходилъ къ адъютанту за новостями. Наконецъ, рѣшающій моментъ наступилъ. Большевики были опрокинуты и бѣжали. Стрѣльба начала удаляться. Мы вздохнули свободнѣе. Съ души спала огромная тяжесть.
Вскорѣ прибылъ гардемаринъ. Онъ разсказалъ, что за мостомъ, по дорогѣ къ штабу дивизіи, онъ видѣлъ много военныхъ, ничего не дѣлавшихъ и только спрашивавшихъ, какъ идутъ дѣла въ Кіевѣ. Когда одинъ ротмистръ узналъ, что гардемаринъ ведетъ плѣнныхъ, и что брюнетка — коммунистка и служила пулеметчицей, то прежде, чѣмъ гардемаринъ могъ что-нибудь сдѣлать, ротмистръ за волосы оттащилъ ее въ сторону и выстрѣломъ въ голову уложилъ на мѣстѣ. Потомъ какой-то черкесъ прицѣпился къ еврею, на которомъ была кожаная куртка на мѣху. Черкесъ увѣрялъ, что эта куртка принадлежитъ его брату, убитому наканунѣ въ Кіевѣ.
Такъ какъ еврей сказалъ, что онъ «нашелъ» ее, то гардемаринъ приказалъ отдать эту куртку черкесу.
Наступившая ночь остановила дѣйствія съ обѣихъ сторонъ.
Мы съ Помогайловымъ были назначены дозорными и вышли вмѣстѣ сдѣлать нашъ первый обходъ. Было около девяти часовъ вечера. Надъ всѣмъ городомъ висѣла густая тьма. Ярко освѣщенъ былъ только штабъ. Гдѣ-то за Подоломъ пускали ракеты, по всей вѣроятности, большевики. Отойдя нѣсколько шаговъ отъ штаба, мы погрузились въ абсолютную черноту: мы сами ничего не видѣли, но и насъ нельзя было видѣть. Иногда слышались шаги, иногда разговоры. На наши оклики получался обыкновенно отвѣтъ: «Государственная стража». Было непонятно, откуда она могла появиться. Мы подошли къ улицѣ, круто спускавшейся къ Крещатику, и прислушались. Звенѣли разбиваемыя стекла, доносились крики, рѣдкіе выстрѣлы. Шелъ грабежъ. Кто и гдѣ грабилъ — Богъ знаетъ.
Идя къ Крещатику, мы остановились на минуту около того дома, гдѣ жилъ Помогайловъ. На фонѣ противоположной стѣны, бѣлой днемъ, а теперь сѣромутной, что-то передвигалось. Мы окликнули — ни звука, сѣрое неопредѣленное пятно снизилось и пропало; потомъ опять показалось и быстро побѣжало по направленію къ Крещатику.
Помогайловымъ овладѣло искушеніе зайти провѣдать своихъ.
А когда онъ выразилъ предположеніе, что насъ обоихъ могутъ накормить и напоить горячимъ чаемъ, бѣсъ искушенія вселился и въ меня. Домъ, снаружи казавшійся совсѣмъ безжизненнымъ, внутри вмѣщалъ великое множество людей. Они наполняли дворъ, лѣстницы, коридоры и открытыя квартиры тревожно гудѣвшей толпой. Семья Помогайлова очень обрадовалась нашему приходу.
При свѣтѣ одинокаго стеариноваго огарка, сейчасъ же поставили самоваръ и нанесли что было съѣстного. Пошли разговоры. Съ утра большевики такъ стремительно продвинулись впередъ, что жители считали штабъ и весь персоналъ его взятымъ въ плѣнъ или убитымъ. Наше чаепитіе было вдругъ прервано появленіемъ массы перепуганныхъ жильцовъ и бѣженцевъ: въ ворота кто-то ломился и требовалъ открыть ихъ. Не допивъ чаю, мы бросились съ винтовками внизъ. По дорогѣ чья-то услужливая рука дала намъ фонарь. Спустившись, мы поставили фонарь на полъ и, открывъ задвижку, отскочили въ уголъ. Дверь открылась. Показалась статная фигура красавца-кубанца. На немъ были мягкіе сапоги, бѣлая бурка и низенькая барашковая шапочка. На поясѣ висѣлъ кинжалъ съ ручкой изъ слоновой кости. Другого оружія при немъ не было. Гость былъ совершенно спокоенъ и хладнокровенъ. Увидѣвъ двѣ фигуры въ офицерскихъ погонахъ, кубанецъ вѣжливо извинился и ушелъ. И это было все. У меня мелькнула мысль — не былъ-ли онъ тѣмъ сѣрымъ пятномъ, которое мы видѣли, спускаясь внизъ.