Мы посидѣли еще съ полчаса, допили чай, успокоили испуганныхъ квартирантовъ и пошли обратно. Охранять въ штабѣ было некого, и я, взобравшись на столъ, мирно заснулъ. Утро было тихое и спокойное; стрѣльбы не было. Большевиковъ, какъ говорили въ штабѣ, гнали дальше.
Передъ вечеромъ привели маленькаго захудалаго еврейчика въ коричневомъ пальто. Въ сопроводительной запискѣ сообщалось, что арестованный — чекистъ. Но тихій, покорный и скорѣе грустный, чѣмъ боязливый, онъ невольно внушалъ чувство довѣрія и симпатіи. По его словамъ, онъ стоялъ у своихъ воротъ, когда показавшійся верхомъ офицеръ закричалъ, что изъ ихъ дома стрѣляли въ добровольцевъ, ударилъ его нагайкой и приказалъ арестовать. А на вопросъ — почему, отвѣтилъ — «чекистъ».
Слѣдомъ за арестованнымъ пришла его мать. Она со слезами увѣряла, что сынъ ея политикой не занимался, коммунистомъ, а тѣмъ болѣе чекистомъ, не былъ и быть не могъ.
— Онъ у меня — дитя тихое, ласковое, крови видѣть не можетъ. Весь домъ, гдѣ мы живемъ, можетъ это подтвердить, — защищала мать своего сына.
И, говоря, она утирала передникомъ катившіяся по лицу слезы и съ тихой, неотзывной мольбой глядѣла на насъ. Въ ея голосѣ звенѣли тоска и тревога. Мы чувствовали, что она говоритъ правду.
Дмитріевъ подумалъ минуту и, не донося въ штабъ объ арестованномъ, самъ, отъ своего имени, написалъ записку начальнику Государственной стражи, прося выяснить личность арестованнаго и немедленно, въ случаѣ невиновности, отпустить его. Съ запиской и арестованнымъ я пошелъ на поиски начальника Государственной стражи.
День былъ сѣрый, городъ казался вымершимъ; рѣдко кого изъ жителей можно было встрѣтить у воротъ. Видимо, вѣра въ изгнаніе большевиковъ ослабѣла. Я спустился на Крещатикъ. Закрытые магазины, пустота, жуть. Отъ Крещатика до Софіевскаго Собора я никого не встрѣтилъ. У телеграфной конторы, мимо которой пришлось пройти, всѣ провода были порваны и свисали книзу, какъ вѣтви плакучей ивы. Недалеко отъ конторы стоялъ грузовой автомобиль, съ группой офицеровъ на площадкѣ. Среди нихъ нашлось нѣсколько знакомыхъ. Оказалось, что тутъ недавно кончился бой, и они спѣшили догонять большевиковъ. Мой арестованный очень заинтересовалъ ихъ, но я увѣрилъ, что это такъ себѣ, пустяки, и поспѣшилъ удалиться отъ опаснаго мѣста.
Софіевская площадь и прилегавшія улицы представляли печальный видъ: разбитыя стѣны, зіяющія окна, кровь на мостовой.
Сама колокольня Софіевскаго Собора носила слѣды артиллерійскихъ попаданій.
Тамъ, гдѣ долженъ былъ находиться начальникъ Государственной стражи, я нашелъ только полицейскаго пристава. Онъ былъ одинъ и торопливо ходилъ взадъ и впередъ по громадной залѣ. Услышавъ мои шаги, приставъ вздрогнулъ и остановился.
— Вамъ что угодно? — спросилъ онъ.
Я разсказалъ ему, въ чемъ дѣло.
Оказалось, что Государственная стража была еще не у дѣлъ, и все подчинялось военнымъ властямъ. Поэтому, онъ посовѣтовалъ сдать арестованнаго коменданту города, который уже вернулся и занялъ свое прежнее помѣщеніе.
Я вышелъ на улицу; мать еврейчика поджидала насъ у входа.
Я подозвалъ ее.
— Гдѣ вы живете?
— Совсѣмъ близко, третья улица направо.
— Ступайте впередъ и показывайте дорогу.
Мать пошла впереди, а мы вдвоемъ — слѣдомъ за ней. Пройдя нѣсколько улицъ, она остановилась у небольшого дома.
— Вотъ здѣсь.
— Позовите дворника.
Она исчезла въ воротахъ и черезъ минуту вернулась съ мужчиной саженнаго роста. Это и былъ дворникъ.
— Можете поручиться, что этотъ человѣкъ не чекистъ? — спросилъ я, указывая на моего еврейчика.
— Нашъ-то Абрамчикъ да чекистъ, — удивился дворникъ, — да онъ самый тихій человѣкъ на свѣтѣ.
— Такъ и берите его себѣ....
И, вынувъ записку, я разорвалъ ее на мелкіе клочки. Абрамчикъ скользнулъ въ ворота, а мать проводила меня до угла и на прощаніе сказала:
— Пусть Господь поможетъ вамъ въ самую трудную минуту!
Я направился въ Штабъ. Проходя мимо Комендантскаго Управленія, я увидѣлъ расклеенныя на стѣнѣ объявленія и подошелъ узнать, въ чемъ дѣло. Оказалось, что комендантъ города, въ виду событій прошлой ночи, объявлялъ грабителей внѣ закона и угрожалъ имъ разстрѣломъ на мѣстѣ преступленія.
Вмѣстѣ со мной читалъ эти объявленія высокій брюнетъ въ студенческомъ пальто и такой же фуражкѣ. На пальто неуклюже были прикрѣплены штабсъ-капитанскіе погоны. Мы случайно заговорили. Онъ жилъ на Подолѣ и не зналъ, въ чьихъ онъ рукахъ.