Утромъ насъ напоили, накормили и съ пожеланіями всего лучшаго отпустили обратно.
Проходя мимо длиннаго досчатаго забора, Макшеевъ остановился и показалъ мнѣ узкую лазейку.
— Вотъ здѣсь со мной произошла странная вещь. Утромъ перваго октября я пошелъ въ городъ. Былъ на мнѣ этотъ самый дождевикъ, съ этими самыми погонами. По обыкновенію всѣхъ жильцовъ, я пошелъ не черезъ ворота, а черезъ огородъ къ этой лазейкѣ. Только что я вынырнулъ изъ щели и сталъ на тротуаръ
— вдругъ вижу — идутъ семь человѣкъ. Тихо, осторожно, винтовки на изготовку. Понимаю, что это большевики. Бѣжать — поздно. Ближайшій спрашиваетъ меня: «товарищъ, здѣсь бѣлыхъ нѣтъ?». «Нѣтъ, бѣлыхъ здѣсь нѣтъ». Они проходятъ мимо, а я спокойно ныряю снова въ щель. Оглядѣлся за заборомъ, — а на моемъ дождевикѣ погоны. Какъ они ихъ не замѣтили, какъ я могъ спокойно отвѣтить имъ — не понимаю. Сперва я думалъ, что это пройдетъ безслѣдно. А, оказалось, не такъ: чѣмъ дальше отхожу отъ этого момента, тѣмъ больше онъ вліяетъ на меня; къ сожалѣнію, не могу сказать, какъ именно. Словно что-то порвалось... И какъ странно: вѣдь тогда я ничего не почувствовалъ...
Мы прошли въ штабъ и наткнулись на двухъ офицеровъ-марковцевъ, коменданта и его помощника, распекавшихъ за что-то подметавшаго полъ солдатика.
Макшеевъ долженъ былъ отправиться въ роту, попрежнему караулившую мостъ.
— Прощайте, — сказалъ онъ, — можетъ быть, еще увидимся когда-нибудь. Вы въ Кіевѣ чужой. А времена приближаются звѣриныя. Будетъ скверно — адресъ мой знаете. Все-таки, самое главное — чистая совѣсть.
Мы попрощались и крѣпко пожали другъ другу руки. Въ этотъ моментъ адъютантъ говорилъ по телефону: — Смѣло можете возвращаться, большевиковъ въ Кіевѣ нѣтъ...
Глава VI.
Насъ распустили по домамъ. Почти пятидневные бои кончились.
Большевики покинули городъ. Жизнь стала, какъ будто, входить въ старое русло. Но слѣдъ отъ ихъ налета остался: онъ виднѣлся въ выраженіи лицъ жителей, по новому глядѣвшихъ на добровольцевъ.
Въ массахъ произошелъ большой сдвигъ. Вѣра въ прочность добровольческой власти поколебалась. Но сами добровольцы, а особенно верхи ихъ, какъ будто, этой перемѣны не замѣчали.
А жить все-таки надо было. Дмитріевъ устроился, по-знакомству, на броневой поѣздъ пулеметчикомъ, Помогайловъ исчезъ, а я, не теряя времени, занялся окончаніемъ своей реабилитаціи. Въ судебно-слѣдственной комиссіи, куда я зашелъ за справками, всѣ стекла отъ пушечной пальбы повылетѣли: осколки ихъ лежали на полу и на столахъ вперемежку съ бумагами. Персоналъ былъ пришибленъ.
Кромѣ меня, за справками явилось еще двое или трое офицеровъ.
Теперь насъ принимали по другому: ждать въ коридорѣ не приходилось, всѣ двери были настежь, съ нами здоровались, пожимали руки, угощали папиросой. Но бумажки все-таки мнѣ въ этотъ день не выдали: надо было подтолкнуть въ комендантскомъ. Я пошелъ туда и постучалъ въ дверь съ надписью: «просятъ не безпокоить»; въ качествѣ единственнаго кліента, я былъ немедленно принятъ со всѣми почестями; меня даже спросили, что я думаю о намѣреніяхъ большевиковъ, и не попытаются-ли они еще разъ сдѣлать налетъ на Кіевъ.
И черезъ два дня въ моихъ рукахъ была полоска бумажки, очень гохожая на банковый чекъ.
Я былъ реабилитированъ! Что было написано на бумажкѣ, я уже не помню; помню только одну громадную печать въ самомъ низу.
Процедура реабилитаціи заняла у меня два мѣсяца, безъ одной недѣли. И, какъ я слышалъ, такихъ бумажекъ было всего выдано около сотни, остальные реабилитаціей больше не интересовались.
Надо теперь было, наконецъ, устраиваться. Отъ одного офицера я узналъ, что на Большой Кудрявской формируется какая-то рота. Я отправился на поиски. Искомая рота помѣщалась въ бывшихъ казармахъ, въ самомъ концѣ грязнаго, заваленнаго навозомъ, двора. По темной лѣстницѣ я сталъ подниматься на верхъ, по пути заглядывая въ пустующія помѣщенія. На полу грудами лежалъ соръ. Въ нѣкоторыхъ комнатахъ его слой доходилъ до полъ аршина. Чего только тутъ не было: пенька, газеты, полуистлѣвшія рогожи, ржавое желѣзо, порванное бѣлье. По комнатамъ дулъ вѣтеръ: отъ артиллерійской стрѣльбы здѣсь повылетѣли почти всѣ стекла. Въ верхнемъ этажѣ порядку было, какъ будто, больше: сора не было, а вдоль стѣнъ стояли солдатскія койки; на нѣкоторыхъ изъ нихъ лежали соломенные тюфяки.