Въ ротной канцеляріи составили списокъ, написали препроводительную бумажку и вручили все это самому старшему изъ насъ по чину. Тотъ выстроилъ свою команду, крикнулъ «направо», «шагомъ маршъ», и мы тронулись. Придя ко дворцу, мы остановились у подъѣзда. У стеклянныхъ дверей вестибюля стоялъ широкоплечій артиллерійскій полковникъ.
— Откуда вы? — спросилъ онъ у старшаго.
Тотъ объяснилъ и, порывшись въ карманахъ, показалъ свои вѣрительныя грамоты.
— А я вашъ ротный командиръ, — отвѣтилъ полковникъ, — какъ разъ кстати приходите. Людей у насъ мало, а карауловъ много.
Мы прошли въ роту. Она помѣщалась въ нижнемъ этажѣ дворца, налѣво отъ входа, и занимала три или четыре комнаты.
Вдоль стѣнъ стояли койки, однѣ совсѣмъ голыя, другія покрытыя сѣнниками. Нѣсколько человѣкъ спало, съ головой накрывшись шинелями. У камина сидѣлъ скелетообразный офицеръ въ валенкахъ и подбрасывалъ въ огонь кусочки дерева. Другой офицеръ, у стѣыы, косаремъ раскалывалъ доску съ койки. Увидя вошедшаго ротнаго, офицеръ въ валенкахъ поднялся и хотѣлъ рапортовать, но ротный замахалъ руками, и скелетъ снова сѣлъ. Это былъ, очевидно, дежурный. На шумъ шаговъ изъ самой дальней комнаты вышелъ второй полковникъ, помоложе, въ свѣтлой шинели и словно чѣмъ-то недовольный.
— А вы все доски жгете? — обратился онъ къ офицеру съ косаремъ.
— Холодно, господинъ полковникъ. Я въ караулѣ мерзъ цѣлую ночь и тутъ не могу согрѣться. Дровъ бы надо.
— И денегъ тоже, ѣсть нечего, — добавилъ скелетъ.
— Все наладится, господа, понемногу. Имѣйте терпѣніе, — сказалъ ротный.
Стали распредѣлять вновь прибывшихъ. На дѣлежку пришли всѣ взводные командиры. Каждый изъ нихъ жаловался, что у него мало людей и просилъ ротнаго дать ему побольше. Мы съ Помогайловымъ попали въ третій взводъ, подъ команду полковника въ свѣтлой шинели. Насъ сейчасъ-же внесли въ списки и отпустили домой, съ наказомъ явиться на слѣдующее утро.
Когда мы явились, насъ сейчасъ же отправили въ караулъ.
Караулъ былъ небольшой: трое часовыхъ съ однимъ разводящимъ, онъ же и караульный начальникъ. Сторожить намъ пришлось какой-то сарайчикъ въ саду, въ Липкахъ. По словамъ стараго караульнаго начальника, въ немъ хранилась конская сбруя, на девять десятыхъ уже разворованная.
— Какъ самъ получилъ, такъ и вамъ сдаю, — сказалъ онъ.
Караульное помѣщеніе занимало хибарку садовкика. Хибарка была невелика, но въ ней имѣлась печка, а всякаго дерева вокругъ валялось въ изобиліи.
Первымъ на постъ поставили меня. День былъ сѣрый, холодный, подъ ногами шуршали кленовые листья; по голымъ вѣткамъ деревьевъ прыгали нарядныя синицы и звонко о чемъ-то чирикали. Вдали золотились лаврскіе купола, бѣлѣли внизу кресты Аскольдовой могилы, уходилъ вдаль черниговскій берегъ, темной лентой змѣился подъ горой глубокій Дыѣпръ. Было тихо, торжественно, прекрасно. Душу покинули угнетавшія ее заботы, и внутри зазвенѣли слова: «нынѣ житейское отложимъ попеченіе)).
И я не замѣтилъ, какъ явился новый часовой. Когда я пришелъ въ хибарку, въ печкѣ уже горѣлъ огонь, и нашъ караульный начальникъ кипятилъ воду. У него оказался не только чай, но и сахаръ. Тѣмъ и другимъ онъ угостилъ всѣхъ.
— Остатки сладки, — сказалъ онъ, выпивая послѣднюю чашку, — больше ничего нѣтъ. Ни здѣсь, ни дома. Одна надежда на жалованіе.
— Адъютантъ говорилъ, что надежда плохая. Кажется, казначейство совсѣмъ пусто. Говорятъ, махновцы ограбили ростовскій поѣздъ, на которомъ намъ деньги везли, —сказалъ его сосѣдъ.
— Это вполнѣ возможно, — отвѣтилъ караульный начальникъ.
Къ ночи стало гораздо холоднѣе. Я свою смѣну едва отстоялъ.
Около полуночи повалилъ крупными хлопьями снѣгъ. Явился часовой съ поста и заявилъ, что онъ больше стоять не можетъ — замерзаетъ.
— Ну тогда сдѣлаемъ такъ, — рѣшило начальство, — часовой можетъ оставаться здѣсь, только раза два-три въ часъ выходить къ сараю.
Такъ мы и сдѣлали.
Ночью, вернувшись изъ обхода, одинъ изъ часовыхъ сказалъ, что горятъ провода электрическаго освѣщенія. Мы вышли посмотрѣть, въ чемъ дѣло. Былъ небольшой морозъ; снѣгъ пересталъ падать; на небѣ искрились звѣзды. Вдоль проводовъ, которые тянулись черезъ садъ, иногда пробѣгали длинныя синія искры.
Никто изъ насъ объяснить этого явленія не могъ. Въ морозной тиши гдѣ-то гулко ударило орудіе, потомъ донесся разрывъ;