Изъ подчиненныхъ же у командира полка чаще другихъ бывалъ начальникъ команды связи, ротмистръ Ланской. Ротмистръ былъ молодъ, даже, пожалуй, слишкомъ молодъ для своего чина.
Ходилъ онъ всегда въ длинной кавалерійской шинели, поверхъ которой постоянно болтался офицерскій Георгій. Здороваясь, ротмистръ прикладывалъ къ козырьку два пальца и звонко щелкалъ при этомъ шпорами. По его словамъ, онъ служилъ раньше въ гродненскихъ гусарахъ, но своими манерами и внѣшностью больше походилъ на опереточнаго артиста. Узнавъ, что Ланской бывшій гродненскій гусаръ, я обрадовался: мнѣ хотѣлось поговорить съ нимъ о Варшавѣ, гдѣ ихъ полкъ стоялъ до войны, а потомъ я надѣялся узнать отъ него о судьбѣ нѣкоторыхъ знакомыхъ. Но, къ моему удивленію, отъ всякаго разговора со мной ротмистръ Ланской рѣшительно уклонился и даже, какъ будто, сталъ избѣгать меня.
Что могло быть общаго между пожилымъ полковникомъ и этимъ юнцомъ — трудно было себѣ представить.
Потомъ, часто приходилъ къ командиру штабсъ-капитанъ Пѣтуховъ. Это тоже была личность, не лишенная интереса; высокій, тощій, длинноногій, какъ журавль, онъ никогда не снималъ полушубка и никогда не разставался съ карабиномъ. Постоянно перхая, какъ собака, которой попала въ горло кость, Пѣтуховъ обвязывалъ шею длиннымъ шарфомъ и закладывалъ концы его подъ поясъ на полушубкѣ. Уши были у него страшно оттопыренныя, тонкія какъ крылья летучей мыши, каждое величиной съ добрый лопухъ. На длинномъ костистомъ лицѣ, испорченномъ золотухой, отъ уха до уха шелъ ротъ съ толстыми, словно вывороченными губами, ярко кровяного цвѣта. Чтобы смотрѣть на Пѣтухова, къ нему надо было привыкнуть. Гдѣ онъ служилъ и какъ добился своихъ звѣздочекъ, трудно было понять, скорѣе всего, онъ былъ произведенъ изъ нижнихъ чиновъ. Въ разговорахъ у него не сходила съ языка контръ-развѣдка и уголовный розыскъ. Часто приходилось видѣть его еще и полупьянымъ. Но въ то-же время онъ былъ человѣкъ, не лишенный запросовъ и благородныхъ порывовъ. Ожидая полковника, Пѣтуховъ пускался иногда въ разговоры и немало забавлялъ меня въ скучные часы дежурства. У него было желаніе поступить послѣ окончанія войны на (аористическій факультетъ», и онъ спрашивалъ, что тамъ проходятъ.
— Хочется знать, какъ все это случается, — говорилъ онъ, — хотя бы эта самая гражданская война. Не чортъ же ее высидѣлъ на самомъ дѣлѣ.
Потомъ, какъ передавали, онъ отогналъ однажды на Крещатикѣ отъ молодой дѣвушки пьянаго корниловца, настойчиво пристававшаго къ ней. Дѣло чуть-чуть не кончилось стрѣльбой, но Пѣтуховъ дѣвушку все таки отстоялъ.
Придя однажды около полудня въ полкъ, я увидѣлъ въ большой комнатѣ около цейхгауза цѣлую пирамиду плотно набитыхъ мѣшковъ. Около нихъ съ побѣдоноснымъ видомъ крутился Пѣтуховъ.
— Что это? — показалъ я на мѣшки.
— Овесъ, удачный денекъ выпалъ. Давно у меня были на примѣтѣ одни кооператоры, чуялъ, что у нихъ и лошади есть, и овесъ. И вотъ на Лукьяновкѣ наконецъ накрылъ ихъ: шесть битюговъ реквизировалъ и двѣсти пятьдесятъ мѣшковъ овса... Походятъ теперь голубчики, поплачутся... Лошади то одно заглядѣніе, на полковой конюшнѣ теперь стоятъ... На нихъ же и мѣшки-то привезъ.
Подъ вечеръ въ полковой канцеляріи я столкнулся съ тремя солидными, коммерческаго вида, мужчинами въ теплыхъ шубахъ.
— Вамъ что угодно? — обратился къ нимъ адъютантъ.
— Хотѣли бы видѣть штабсъ-капитана Пѣтухова, — въ разноголосицу отвѣтили всѣ трое.
Въ эту минуту изъ темнаго бокового коридорчика, далеко предшествуемый спиртной струей, появился самъ Пѣтуховъ.
— А-а-а, — торжествующе протянулъ онъ, — господамъ кооператорамъ мое почтеніе... Каково поживаете, кого нажимаете?..
Поговорить пришли?.. Пожалуйте-ка въ залу...
Такъ и вспомнился безсмертный Антонъ Антоновичъ Сквознякъ-Дмухановскій, громящій купцовъ.
— ... аршинники, протобестіи, надувалы морскіе!..
О чемъ бесѣдовали въ залѣ, осталось неизвѣстнымъ, ко только черезъ нѣсколько дней овесъ и лошади такъ же неожиданно исчезли, какъ и появились. Пѣтуховъ же заходилъ гоголемъ, часто разглядывалъ содержимое своего бумажника, и тянуло отъ него уже не спиртомъ, а чѣмъ то болѣе тонкимъ.