Мы переглянулись. Эта компанія для командира полка была, дѣйствительно, неподходящей, но что онъ предпочиталъ ее всѣмъ прочимъ офицерамъ — каждому было ясно. И, вмѣстѣ съ тѣмъ, мысль, что командиромъ офицерскаго полка въ Кіевѣ, на глазахъ у генерала Бредова и генерала Драгомирова, могли назначить самозванца, казалась просто невѣроятной. Если это было такъ, кому же въ дѣйствительности служили эти люди, какимъ образомъ у вахтера могли оказаться полковничьи документы и кто помогъ ему ввести въ заблужденіе бѣлое командованіе?
— А потомъ, скажите, какимъ какомъ нѣмцы тутъ очутились?
Я недавно на Крещатикѣ двухъ субъектовъ встрѣтилъ: выправка военная, усы закручены, и такъ на меня посмотрѣли, что я имъ чуть чести не отдалъ. Ни дать, ни взять, какъ тѣ нѣмцы, что тутъ во время оккупаціи были. Прошли они, я и забылъ о нихъ. Захожу въ книжный магазинъ — карту окрестностей Кіева взять, а продавщица-то и говоритъ: «была у насъ одна, да только что взяли»... — «Кто?» — «Двое мужчинъ какихъ-то, со мной они говорили на ломаномъ русскомъ, а между собой, потихоньку, по-нѣмецки; я подумала еще — не изъ военной-ли миссіи они»... Ну, что вы на это скажете?
— На это я вамъ отвѣчу исторіей о моемъ братѣ, — сказалъ второй дежурный. — Въ 1918 году жилъ онъ въ Москвѣ, а въ это время тамъ очень часто поминалась фамилія полковника Дрейера. Формировалъ онъ, для сверженія большевиковъ, офицеровъ — по десяткамъ, причемъ только одинъ изъ этихъ десяти зналъ представителя другого десятка. Мой братъ и попалъ въ одну изъ такихъ группъ, не послушалъ, когда говорили ему, что затѣя очень подозрительная, что черезъ-чуръ ужъ все открыто дѣлается, и что большевики непремѣнно узнаютъ объ этомъ. А потомъ — кто такой полковникъ Дрейеръ, никто не зналъ. Одни говорили, что это русскій, другіе, что — нѣмецъ. Ну-съ, а затѣмъ, когда этихъ десятковъ образовалось много, большевики накрыли всѣхъ, и вся исторія стала ясной: нѣмецкая контръ-развѣдка и большевицкая чека работали вмѣстѣ. Нѣмцы, чтобы выловить тѣхъ русскихъ, кто былъ противъ брестъ-литовскаго мира и большевицкой власти, и затѣяли устройство этихъ десятковъ, а потомъ ихъ имена и адреса передали чекѣ. Во главѣ всего этого дѣла стоялъ полковникъ Дрейеръ.
— Выходитъ такъ, — послѣ молчанія заговорилъ вольноопредѣляющійся, — нѣмцы и большевики сходятся въ одномъ: истребить тѣхъ русскихъ, кто можетъ бороться противъ ихъ господства.
— Для меня въ этомъ нѣтъ никакихъ сомнѣній. Въ случаѣ неудачи насъ ждетъ одно: уничтоженіе.
Несмотря на то, что я былъ такъ близокъ къ начальству, все-таки мое матеріальное положеніе отъ этого не улучшилось. Я по-прежнему былъ безъ денегъ, голодалъ и мерзъ дома, какъ и раньше. Сапоги мои растрепались, бѣлье износилось, не было возможности даже мыла купить. Благотворительныя общества сократили свою дѣятельность, и дѣло дошло до того, что по 2-3 дня я ничего не ѣлъ. Но въ такомъ положеніи былъ не я одинъ. По улицамъ Кіева, на пути послѣ дежурства домой, мнѣ приходилось видѣть много солдатъ и офицеровъ въ полуоборванныхъ шинеляхъ, торопливо бѣгавшихъ изъ одной канцеляріи въ другую, изъ одного учрежденія въ другое. Нѣкоторые изъ нихъ останавливали меня и спрашивали адреса штабовъ. Среди спрашивавшихъ попадались люди въ совершенно изодранныхъ сапогахъ, въ лаптяхъ, въ калошахъ на босую ногу. Несмотря на эту вопіющую нужду, просителямъ всюду отвѣчали отказомъ.
Спѣша однажды на службу въ полкъ, я увидѣлъ на Крещатикѣ, недалеко отъ почты, человѣка, привлекавшлго вниманіе всѣхъ проходившихъ. На немъ была солдатская шинель — вытер- тая, тонкая, грязная. На лѣвомъ плечѣ болтался лоскутокъ когда-то золотого погона; на правомъ — ничего не было. Лицо — костлявое и такого цвѣта, словно его сплошь зачертили синимъ карандашомъ. На ногахъ, несмотря на оттепель, были надѣты безобразные, совсѣмъ развалившіеся валенки; изъ большихъ дыръ свободно выглядывала солома и голые пальцы. Тонкой похудѣвшей рукой человѣкъ держался за фонарь, а другой — за грудь. Все тѣло сотрясалось отъ неудержимаго, рвущаго кашля. На лбу блестѣли капельки пота, на глазахъ выступали слезы. Старая измятая фуражка отъ кашлевыхъ толчковъ съѣхала на самый затылокъ. Прохожіе оглядывали несчастнаго, качали головами и шли дальше. Когда я поровнялся съ фонаремъ, мнѣ показалось, что человѣкъ въ валенкахъ сдѣлалъ по моему адресу умоляющій знакъ. Я остановился.