— Коллега, — тяжело дыша, обратился ко мнѣ человѣкъ, — мнѣ стыдно, но я не могу сдѣлать иначе. Дайте мнѣ на хлѣбъ.
Повѣрьте, у меня ничего нѣтъ. Уже недѣлю я отчаянно голодаю.
Но у меня самого ничего не было.
— Что-же мнѣ дѣлать? — сказалъ онъ прерывающимся голосомъ.
Исторія его была очень короткая. Онъ простудился на фронтѣ, и докторъ отправилъ его съ запиской въ Кіевъ. Но ни въ одинъ изъ госпиталей больного не принимали: отвѣчали, что нѣтъ мѣстъ.
— Былъ я у Бредова, у Драгомирова, у коменданта, — и напрасно: то-ли не могутъ, то-ли не хотятъ помочь. А городъ мнѣ чужой, денегъ нѣтъ. Научите, что-же дѣлать? — говорилъ офицеръ.
Я подумалъ съ минуту, куда-бы можно было обратиться за помощью. И въ этотъ моментъ мнѣ вспомнился «Кіевлянинъ» и его редакторъ Шульгинъ.
— Идите къ Шульгину, — сказалъ я, — тѣ, кто имѣли съ нимъ дѣло, говорятъ, что это сердечный и энергичный человѣкъ.
И, вынувъ изъ кармана старый номеръ «Кіевлянина», я отдалъ его своему собесѣднику. Тотъ ухватился за мою мысль. Я разсказалъ, какъ пройти въ редакцію, и немного проводилъ новаго знакомаго.
— Скверно у насъ, — говорилъ онъ, — раненые гибнутъ отъ недостатка перевязочныхъ средствъ, а здоровые — простуживаются. Нѣтъ ни обуви, ни одежды. Прислали одинъ разъ англійское обмундированіе; вмѣсто того, чтобы раздать его, съ мѣсяцъ съ собой возили. А потомъ большевики отбили обозъ и, вмѣстѣ съ нимъ, — англійское обмундированіе. Есть между нами и такіе, у которыхъ все есть — и деньги, и платье, и драгоцѣнности... Они съ презрѣніемъ смотрятъ на насъ. Можетъ быть они и правы. Я здѣсь, въ Кіевѣ, самъ почувствовалъ, что на краю стою. И что буду дѣлать, если и Шульгинъ не поможетъ, — не знаю.
Мы разстались. Больше этого человѣка мнѣ встрѣтить не удалось, и что сталось съ нимъ — не знаю.
Изъ жизни какъ будто исчезло общественное начало, каждый былъ предоставленъ самому себѣ. Послѣдствія этого ненормальнаго положенія вещей сказались очень скоро: то, чего нельзя было получить законнымъ путемъ, стали отбирать силой: вспыхнула эпидемія грабежей.
Приблизительно съ половины ноября, когда начинало темнѣть и полковникъ уходилъ къ себѣ, а въ полковой канцеляріи никого не оставалось, начиналъ трещать телефонъ. Съ Елизаветинской, съ Левашовской, съ Прорѣзной, съ Крещатика сообщали, что явились вооруженные люди, забрали деньги, драгоцѣнности, платье, обувь и ушли. Иногда же пострадавшіе звонили на квартиру къ полковнику, въ Комендантское Управленіе, въ штабъ генерала Бредова. И это было еще хуже, такъ какъ оттуда сейчасъ-же звонили къ дежурному по полку.
Комендантское Управленіе отличалось своей грубостью.
— Дежурный?
— Такъ точно.
— Что вы тамъ спите, что-ли? Подъ бокомъ людей грабятъ, а у васъ нигдѣ ни одного патруля. Выслать пять человѣкъ на Лютеранскую. И живо, въ два счета...
— Съ кѣмъ имѣю честь говорить?
— Безъ разговорчиковъ. Люди въ опасности, а вы мямлите.
Извольте принять приказаніе. Завтра на васъ напишу рапортъ...
Кто дежурилъ въ Комендантскомъ Управленіи, не знаю, но среди служившихъ въ немъ было много марковцевъ и корниловцевъ.
Однажды, сообщивъ о налетѣ на Крещатикѣ, дежурный по Комендантскому Управленію черезъ пять минутъ снова позвонилъ и спросилъ, отправленъ ли патруль. Я сказалъ, что нѣтъ, за неимѣніемъ людей. Богъ мой, что мнѣ пришлось выслушать...
Но одинъ разъ и я не выдержалъ. Получивъ какъ-то изъ Комендантскаго сообщеніе о налетѣ въ концѣ Фундуклеевской и требованіе немедленно отправить патруль въ 5 человѣкъ, я отвѣтилъ отказомъ, такъ какъ въ ротѣ, за исключеніемъ больныхъ, никого не было, и посовѣтовалъ обратиться къ Государственной стражѣ.
— Хорошо, — донесся до меня голосъ, — я завтра напишу рапортъ, что вы играете въ руку грабителямъ.
Тутъ-то меня и прорвало. Чего только я ни наговорилъ. «Паршивецъ», «негодяй», «сволочь», «мерзавецъ», обѣщаніе набить морду при первой встрѣчѣ, — все это было сказано и обѣщано въ самой категорической формѣ невидимому комендантскому дежурному. Любопытнѣе всего, что съ тѣхъ поръ Комендантское Управленіе меня рѣдко тревожило, а если и тревожило, то въ самой почтительной формѣ.