Правда, одновременно съ этими людьми, буквально умиравшими съ голоду и холоду, занимались грабительствомъ и другіе, тѣ, кому позволяла совѣсть, несмотря на то, что они были одѣты, обуты, сыты и имѣли деньги. И такихъ тоже было не мало, если не большинство.
А осетинскій отрядъ, очутившійся какими-то судьбами въ Кіевѣ, рѣшивъ ограбить богатый домъ на Прорѣзной, выставилъ даже сторожевое охраненіе съ пулеметами, чтобы имъ никто не помѣшалъ. Что-же могли подѣлать трое нашихъ патрульныхъ? И потомъ у насъ дѣйствительно не было людей. Въ ротѣ числилось около 200 человѣкъ. Половина была въ караулѣ. Человѣкъ двадцать, по инвалидности, являлись совершенно неспособными къ военной службѣ, ихъ держали, такъ-же, какъ и меня, больше изъ жалости. Много хворало, кто тифомъ, кто воспаленіемъ легкихъ, кто плевритомъ, кто бронхитомъ. Ночевало въ ротѣ человѣкъ 30.
Что они могли сдѣлать — вернувшись утромъ изъ караула, утомленные, голодные, плохо одѣтые, полубосые?
И все таки мнѣ разъ 6-8 въ теченіе ночи приходилось сообщать дежурному, чтобы онъ послалъ патрули ловить налетчиковъ. И сплошь да рядомъ онъ посылалъ на улицу людей, у которыхъ температура доходила до 40°. Очень хотѣлось мнѣ въ это время одного: пусть-бы поглядѣли ограбленные, какъ живутъ ихъ защитники.
И чѣмъ больше я присматривался къ тому, что совершалось, тѣмъ больше мнѣ казалось, что всѣмъ этимъ порядкомъ вещей руководитъ большевицкая рука. И дѣлалось жутко. Куда итти, гдѣ спасеніе? Отвѣта не было.
Глава VIII.
И я былъ очень радъ, когда наконецъ начальникъ хозяйственной части позвалъ меня въ кабинетъ и заявилъ:
— Если хотите, то можете съ завтрашняго утра начать службу въ цейхгаузѣ. Будете дѣлать то, что скажетъ каптенармусъ.
Въ назначенный часъ я уже былъ въ цейхгаузѣ. Онъ занималъ большую комнату въ два окна, выходившую въ садъ. Въ ближайшемъ углу, у печки, стояли мѣшки съ мукой и съ сахарнымъ пескомъ; рядомъ были навалены горы обмотокъ; у одного окна безпорядочной грудой лежали патронташи, у другого — выше человѣческаго роста поднимался валъ изъ полушубковъ;
около нихъ стояла полѣнница изъ валенокъ, дальше, у стѣны, высокими колонами поднимались правильно сложенные башлыки и теплые, на ватѣ, куртки. Посерединѣ находилось два небольшихъ письменныхъ стола; подъ однимъ валялся громадный свертокъ сапожной кожи, на другомъ стояли вѣсы. Много мѣста занималъ неуклюжій, сколоченный изъ толстыхъ досокъ ящикъ, на которомъ были поставлены цыбики съ табакомъ. Сбоку, въ самомъ ящикѣ, была продѣлана очень удобная дыра; изъ нея аппетитно выглядывало пухлое малороссійское сало.
Вещей въ общемъ было столько, что для прохода оставались лишь узенькія дорожки. Завѣдывалъ всѣмъ этимъ добромъ каптенармусъ, поручикъ Поповъ, бывшій студентъ математикъ. У него было желтоватое лицо и темные жесткіе глаза. Помощникомъ Попова состоялъ штабсъ-капитанъ Азіатъ, брюнетъ меланхолическаго вида, тишайшій характеромъ и осторожнѣйшій въ словахъ.
Когда я вошелъ, Поповъ и Азіатъ благодушествовали за чаемъ, поставивъ стаканы на чашки вѣсовъ. Оба посмотрѣли на меня, но руки не протянули. За другимъ столикомъ передъ жестянымъ чайничкомъ сидѣлъ унтеръ-офицеръ Гродскій, по болѣзни прикомандированный къ цейхгаузу. У него было блѣдное лицо, впалая грудь и мягкіе, добрые глаза. Я подсѣлъ къ Бродскому.
— Вамъ надо будетъ къ 10 часамъ отправиться въ Комендантское Управленіе за подводой, — сказалъ мнѣ Поповъ, — завѣдующій хозяйствомъ приказалъ перевезти часть муки на пекарню. А пока подождите.
И, допивъ стаканъ, онъ налилъ еще чаю, потомъ подошелъ къ мѣшку и щедрой рукой насыпалъ себѣ сахару; послѣ этого, усѣвшись, Поповъ отрѣзалъ изрядную пластинку сала отъ лежавшаго передъ нимъ куска, положилъ ее на ломоть бѣлаго хлѣба и началъ ѣсть. Я слѣдилъ за нимъ голодными глазами и чувствовалъ, какъ во рту собирается слюна. Но предложить мнѣ что нибудь Поповъ и Азіатъ, видимо, не собирались.
— Пили чай? — спросилъ меня Гродскій.
— Нѣтъ.
Онъ взялъ съ подоконпика чистый стаканъ, налилъ чаю, вынулъ изъ кармана кусокъ хлѣба и половину отломилъ мнѣ.
— Чѣмъ хата богата, — сказалъ онъ.
Но мнѣ очень захотѣлось сахару: уже недѣли три, какъ я не пилъ и не ѣлъ ничего сладкаго.