Однажды, онъ распорядился разсортировать полушубки и тѣ, что получше, сложить въ чуланъ, ключъ отъ котораго онъ всегда носилъ съ собой, а что похуже — оставить. Въ этотъ же день отъ командира полка поступило приказаніе, выдать ординарцамъ валенки и полушубки покрѣпче и получше. Когда ординарцы пришли, Поповъ предложилъ имъ выбирать изъ оставшейся въ цейхгаузѣ кучи. И я видѣлъ, какъ, держа въ рукахъ расползающееся гнилье, Поповъ съ горящими глазами увѣрялъ, что это самое лучшее, что у него есть. И, несмотря на приказаніе командира, онъ выдалъ ординарцамъ самое худшее, что у него было.
Кромѣ всего остального, въ цейхгаузѣ имѣлось что то около 25 палатокъ и нѣсколько штукъ прекраснаго брезента. И дня черезъ два послѣ выдачи полушубковъ ординарцамъ, Поповъ заявилъ, что Начальникъ Хозяйственной части приказалъ отдать палатки въ починку. Мастерская, по словамъ Попова, была уже имъ найдена; оставалось только свезти туда палатки и брезентъ для починки. Это было возложено на Гродскаго. Ударившіе спустя нѣсколько дней послѣ этого холода заставили меня самого подумать о полушубкѣ. Азіатъ предложилъ мнѣ такую дрянь, что я отказался. Пошли выбирать въ чуланъ, изъ лучшихъ. Но, когда открыли двери, оказалось, что полушубковъ нѣтъ. Онъ смутился.
— Должны быть, въ другія роты отправили, — замѣтилъ Азіатъ.
Въ ту же минуту на насъ коршуномъ налетѣлъ запыхавшійся Поповъ.
— Чего вамъ надо, что вы тутъ ищете?
— Мнѣ нуженъ полушубокъ, — спокойно отвѣтилъ я.
— Полушубковъ тутъ нѣтъ. Выходите, надо запереть.
— Мнѣ нуженъ полушубокъ, — повторилъ я.
— Часть въ починку отвезли, часть въ другія роты отослали.
Просили бы раньше.
Я разсказалъ про эту исторію Гродскому.
— Кланялись ваши полушубки, — отвѣтилъ онъ, — я ихъ вмѣстѣ съ палатками погрузилъ и отвезъ по приказу каптенармуса. Чинить ихъ тоже вздумалъ. Только починка то долго будетъ продолжаться...
Оказалось, что палатки, брезентъ и полушубки были отвезены прямо на квартиру Попова, и только небольшая часть для вида отдана въ мастерскую напротивъ.
Одно время намъ какъ будто представилась возможность получить англійское обмундированіе. Завѣдующій хозяйствомъ самъ видѣлъ нагруженные имъ вагоны и, придя къ намъ, разсказалъ Попову, гдѣ и какъ ихъ найти. Когда онъ ушелъ, каптенармусъ съ помощникомъ стали даже вычислять, что уже роздано въ носку и что, слѣдовательно, можно было бы не выдавать. Такъ какъ валенки и полушубки были уже многими получены, кой-какіе штаны и кителя имѣлись на каждомъ, то по ихъ расчетамъ выходило, что до весны можно было ограничиться выдачей фуражекъ и обмотокъ.
— А гдѣ будемъ хранить это обмундированіе? — уже безпокоился Поповъ, — надо будетъ у начальства другую комнату просить...
Однако, эта опасность благополучно миновала его: очевидно, другіе Поповы, калибромъ побольше, закатили вагоны туда, гдѣ ихъ никто не могъ найти, даже нашъ.
Однажды въ цейхгаузъ явился смирепный и весь ободранный офицеръ. Онъ передалъ Попову записку отъ начальника хозяйственной части. Тотъ просилъ выдать ея подателю кожи на одну пару подметокъ. Эту записку Поповъ принялъ за личное оскорбленіе.
— Начальство можетъ писать все, что ему вздумается, — вскипѣлъ Поповъ, — толкомъ-то оно не знаетъ, что есть въ цейхгаузѣ и въ какомъ количествѣ. Если мы будемъ выдавать по его запискамъ, то у насъ въ теченіи недѣли ничего не останется.
— Полковника легко разжалобить, онъ такой добрый человѣкъ, — сокрушался Азіатъ.
Схвативъ записку, Поповъ побѣжалъ къ начальству. Вернулся онъ минутъ черезъ пять, слегка разочарованный.
— Какъ же я вамъ отрѣжу? — перемѣнилъ онъ тонъ, — у меня такого остраго ножа нѣтъ. Приходите завтра.
Но на-завтра Поповъ и Азіатъ были чѣмъ-то заняты и выдать кожи не могли. Отложили поэтому на послѣ-завтра.
Дѣло кончилось тѣмъ, что офицеръ захворалъ воспаленіемъ легкихъ и больше Попова не безпокоилъ.
Зато, когда пришла сестра жены Попова и стала жаловаться, что у нея протерлись подметки, Азіатъ уронилъ словечко:
— Можно бы дать кожи, дамская нога не велика.
— А, вѣдь, правда, — просвѣтлѣлъ каптенармусъ, и, за добрый совѣтъ женѣ Азіата за-одно тоже было отрѣзано на подметки.
Все это происходило на глазахъ у меня и у Гродскаго. Но что могли подѣлать мы, — инвалиды, которыхъ держали изъ милости? И куда было итти, къ кому обратиться? Кто сталъ бы насъ слушать, и гдѣ была гарантія, что мы не наткнулись бы на кого-нибудь, въ родѣ нашего каптенармуса. Къ тому же, мнѣ органически была невыносима роль доносителя, и Поповъ прекрасно понималъ это.