Раза три въ недѣлю мы получали хлѣбъ изъ полковой пекар ни, находившейся на Печерскѣ. Я отправлялся туда съ подводой, обыкновенно, подъ вечеръ, и привозилъ 5-7 пудовъ бѣлаго, еще теплаго, хлѣба и сейчасъ же сдавалъ его въ цейхгаузъ. Раздачей завѣдывали Поповъ и Азіатъ. И тутъ они оставались вѣрны своимъ принципамъ.
Развѣшивая хлѣбъ на доли по два фунта, они всегда старались не довѣсить. Недовѣсъ на каждой долѣ доходилъ отъ четверти до полуфунта. Иногда особенно обиженные возвращались обратно и просили перевѣсить.
Это давало каптенармусу поводъ говорить о человѣческой недобросовѣстности: уйдутъ, съѣдятъ, а потомъ жалуются на недовѣсъ.
Намъ съ Гродскимъ, какъ нестроевымъ, полагалось получать лишь по одному фунту; такъ, по крайней мѣрѣ, завѣрялъ насъ Поповъ. И, можетъ быть, вслѣдствіе этого недовѣсъ нашихъ долей не превышалъ четверти фунта.
Оставшіеся короваи ночевали въ цейхгаузѣ вмѣстѣ съ Поповымъ. А утромъ, когда мы съ Гродскимъ являлись на службу, Поповъ былъ, а хлѣба не было.
Одного неполнаго фунта хлѣба мнѣ на два дня конечно не хватало. Изголодавшись, я началъ просто воровать: не доѣзжая до полка, я заходилъ въ знакомую лавочку и оставлялъ тамъ два хлѣба — одинъ для себя, другой для Гродскаго. А вечеромъ, идя со службы, мы забирали ихъ. Это было то, что насъ поддержало. Къ счастью, подъ конецъ ноября, намъ выдали по 500 руб. въ счетъ жалованія.
Правда, половину пришлось сейчасъ же отдать за благотворительные обѣды, а рублей двѣсти, что остались въ карманѣ, постепенно разошлись, главнымъ образомъ, на пирожки и кофэ.
Въ это голодное для многихъ время возникъ особый промыселъ.
Отцы семействъ — бывшіе учителя, судейскіе, чиновники, отставные военные, разоренные коммерсанты — потерявъ надежду на заработокъ, начали ѣздить по деревнямъ и обмѣнивать оставшіеся еще самовары, шубы и платье на муку, масло и яйца. Изъ всего этого матери готовили пирожки разныхъ величинъ, на разныя цѣны, съ разными начинками. Затѣмъ изъ сподручнаго матеріала сколачивался лотокъ, а то и просто бралась корзина, туда складывались завернутые въ полотенце пирожки, а безработные члены семейства выходили на улицу сбывать свой товаръ. Весь Крещатикъ, съ утра до ночи, былъ переполненъ этими коммерсантами.
Особенно хороша была одна пара купцовъ: онъ и она. Онъ, ростомъ всего одинъ аршинъ съ шапкой, въ гимназической шинелькѣ; она — немного постарше, въ коротенькой шубкѣ, изъ-подъ которой выглядывало коричневое гимназическое платьице.
Ясными глазами они смотрѣли на божій свѣтъ и чистыми дѣтскими голосами предлагали прохожимъ свой товаръ.
У нихъ брали очень охотно. Но купецъ былъ изрядная рохля, путался въ сдачѣ, и отъ недоумѣнія у него часто выступали на глазахъ слезы. Тогда ему на помощь являлась сестра: она распутывала вопросъ о сдачѣ, серьезно благодарила покупателей, а за одно ужъ заботливо застегивала отстегнувшуюся на шинелькѣ пуговицу и прятала подъ башлыкъ порозовѣвшіе отъ холода братцевы уши. И, приведя костюмъ своего компаніона въ порядокъ, она сама принималась грѣть собственнымъ дыханіемъ тонкіе иззябшіе пальчики. И оба они, братъ и сестра, врядъ-ли имѣвшіе вмѣстѣ двадцать лѣтъ, походили на два нѣжныхъ цвѣтка, вдругъ выросшіе на холодной и скользкой кіевской мостовой.
И, когда я смотрѣлъ на ихъ заботливо обвязанныя башлыками головы, черезъ паръ ихъ дыханія мерещилась ихъ мать, гдѣ то въ нетопленной комнатѣ поджидавшая возвращенія своихъ именитыхъ купцовъ.
Были и взрослыя дѣвушки-продавщицы. На обратномъ пути изъ цейхгауза я видѣлъ, какъ онѣ дежурили у подъѣздовъ освѣщенныхъ «кино», робкими голосами предлагая горячіе пирожки. Часто и очень часто, вмѣсто пирожковъ, у нихъ спрашивали что то другое;
вспыхнувши, со слезами на глазахъ, поспѣшно отходили онѣ всторону.
Все вокругъ было ужасно и отвратительно: погода, туманы, пьяная толпа, ярко освѣщенные плакаты, мрачныя боковыя улицы, трещавшіе по всему городу ружейные выстрѣлы, далекіе отблески орудій. Но всего страшнѣе казалась беззащитность этихъ робкихъ, застѣнчивыхъ и все же такихъ геройски-отважныхъ дѣвушекъ.