Иногда мы заходили съ Бродскимъ въ одну кофейную на Большой Владимирской. Владѣлицами ея являлись три дамы. У одной мужъ еще не вернулся изъ германскаго плѣна, у другой — пропадалъ гдѣ то въ Сибири, у третьей — на Кавказѣ. Мы выпивали тутъ по чашкѣ кофэ съ кускомъ хлѣба, и вели разговоры о настоящемъ и о томъ, что готовитъ намъ будущее. Въ кофейной было свѣтло и тепло; пріятно было посидѣть и посмотрѣть на хорошія женскія лица. И брали съ насъ, вѣроятно, за нашъ потрепанный видъ, вдвое дешевле, чѣмъ съ другихъ. Но и это удовольствіе можно было позволить себѣ только изрѣдка.
Однажды, на нашихъ глазахъ, въ кофейной произошла такого рода исторія. Пришелъ офицеръ-корниловецъ и, подойдя къ прилавку, сталъ выбирать пирожныя. Онъ уже былъ пьянъ, пошатывался, капризничалъ и говорилъ продавщицѣ непристойности. Въ этотъ моментъ вошелъ пожилой рабочій, постоянно бравшій здѣсь хлѣбъ. Когда онъ завертывалъ въ платокъ свою покупку, корниловецъ обернулся и увидѣлъ рабочаго.
— Ты почему не снимаешь шапки передъ корниловскимъ офицеромъ, грязная твоя образина?..
Рабочій что то отвѣтилъ, что именно, я не разслышалъ. Въ отвѣтъ, корниловецъ размахнулся и ударилъ рабочаго по лицу, сбивъ съ него шапку. Всѣ ахнули. Бросились къ офицеру. Тотъ выхватилъ револьверъ и ушелъ.
Минутъ черезъ пять, пришло двое другихъ корниловскихъ офицеровъ. Одна изъ хозяекъ разсказала имъ то, что произошло, и попросила, чтобы они убѣдили своихъ товарищей вести себя прилично. Офицеры переглянулись.
— Какъ онъ выглядѣлъ? — спросилъ одинъ изъ нихъ.
Имъ подробно описали наружность скандалиста.
— Мы знаемъ, кажется, всѣхъ нашихъ офицеровъ, находящихся въ Кіевѣ, но такого еще не встрѣчали.
— Но онъ былъ въ вашей формѣ...
— Это ничего не значитъ. На фронтѣ мы часто ловили большевиковъ въ офицерской формѣ.
Такъ и осталось невыясненнымъ, кто былъ этотъ корниловецъ.
* * *
Тѣмь временемъ, дѣла моего квартирнаго хозяина шли все хуже и хуже. Изъ всей квартиры иногда протапливалась только столовая, такъ какъ отъ сырости тутъ буквально текло по стѣнамъ. Вода изъ водопровода шла чуть-чуть, а часто и совсѣмъ не текла. Электричество почти не горѣло; часа полтора свѣтились красноватыми ниточ ками угольки лампочекъ, а затѣмъ наступала кромѣшная тьма.
Хлѣбъ, который я иногда приносилъ съ собой, былъ большой подмогой, но это случалось не каждый день; по большей части, я самъ приходилъ голодный. Въ этомъ случаѣ я шелъ прямо къ себѣ въ комнату, дѣлая видъ, что я сытъ и ѣсть не хочу.
Въ такое благополучіе упорно не вѣрила одна Анна Егоровна.
Она сразу угадывала настоящее положеніе вещей. Подъ предлогомъ погрѣться, она звала меня въ кухню или же сама приходила ко мнѣ въ комнату, разспрашивала, какъ и что говорятъ о большевикахъ, а уходя добавляла:
— А я у васъ тарелку оставляю, кое что отъ обѣда осталось, такъ я вамъ разогрѣла.
Многимъ я обязанъ этой семьѣ и особенно этой сердечной русской женщинѣ: тѣмъ, что живъ, тѣмъ что не сталъ грабителемъ или налетчикомъ. Уберегла она меня отъ послѣдняго шага, на который толкаютъ человѣка отчаяніе и голодъ.
Однажды къ хозяевамъ пришла невѣста атамана Струка; она жила недалеко отъ Кіева, но уже за большевицкимъ фронтомъ.
Чтобы попасть въ городъ, она должна была сдѣлать крюкъ около двухсотъ верстъ. Она много поразсказала о своихъ встрѣчахъ съ большевиками. Тѣ, хотя и знали, кто она, тронуть ее не смѣли, они слишкомъ боялись ея жениха. По дорогѣ одинъ еврей сообщилъ ей, что Кіевъ уже большевиками взятъ; а другой, въ другомъ селеніи, увѣрялъ ее, что Кіевъ будетъ взятъ 1 декабря.
У большевиковъ, по ея словамъ, никакого подъема не было.
Крестьяне и сами красноармейцы втихомолку поносили совѣтскую власть. Удерживалъ всѣхъ лишь страхъ передъ комиссарами. Что дѣлалось на фронтѣ въ это время — никто не зналъ.
Газетъ не читали: у однихъ не было денегъ, другіе событіями не интересовались; заботъ и безъ того было слишкомъ много.
Но на фронтахъ, несомнѣнно, происходило что то важное:
уже со второй половины ноября, изъ-за Цѣпного моста, потянулись длинные обозы, направлявшіеся куда то къ югу. На улицахъ чаще стали появляться полураздѣтыя, больныя, смертельно усталыя фигуры.
Мимо нихъ равнодушно проходили другія фигуры, не имѣвшія, видимо, никакого отношенія къ арміи, но щеголявшія въ шнуро ванныхъ англійскихъ сапогахъ и перешитыхъ англійскихъ же шинеляхъ. Въ англійскомъ обмундированіи ходили не только мужчины, но и женщины. Это, очевидно, считалось особымъ шикомъ.