Зато ни на одномъ изъ несчастныхъ и часто просившихъ подаянія солдатъ и офицеровъ съ фронта, я не видѣлъ ничего англійскаго.
И хотя грозныя событія неотвратимо надвигались на Кіевъ, городъ веселился, какъ никогда. Пестрыя громадныя афиши возвѣщали о безчисленныхъ балахъ, концертахъ, спектакляхъ. Всѣ театры и кино были набиты биткомъ. Всѣ словно торопились жить. Залы, гдѣ давались балы и концерты, снаружи и внутри были залиты огнями, а весь городъ пропадалъ во тьмѣ. Увеселенія кончались поздно: на афишахъ часто можно было прочесть — музыка до 5 часовъ утра. И деньги на этихъ балахъ швырялись буквально безъ счета.
Гнусное было время... О будущемъ старались не думать, никто не хотѣлъ видѣть того, что ожидаетъ его впереди.
И все таки за это время у насъ были нѣкоторые успѣхи: двѣ или три роты нашего полка, съ ничтожными потерями, выбили большевиковъ изъ ихъ позицій у Вышгорода.
Потомъ, со стороны Фастова, изъ мѣстности, называемой Сорочій бродъ, къ намъ привели 43 красноармейца. Это была большевицкая застава, цѣликомъ перешедшая на сторону добровольцевъ.
Одѣты были красноармейцы въ свое собственное платье, съ теченіемъ времени превратившееся въ настоящія лохмотья. Сапогъ никто изъ нихъ не имѣлъ, нѣкоторые были обуты въ лапти, а у большинства ноги были завернуты въ тряпки. У многихъ дырявые полушубки и армяки были одѣты прямо на голое тѣло. Ихъ всѣхъ записали въ нашу роту. Первое время они дичились «золотопогонниковъ)) и «бѣлогвардейцевъ» и чувствовали себя неловко, но потомъ стали разговорчивѣе и откровеннѣе. У большевиковъ имъ было очень плохо, приходилось голодать и холодать.
— А главное, свободы никакой нѣтъ, — говорилъ самый общительный изъ нихъ, — все время чуешь, какъ за тобой слѣдятъ, слова лишняго проронить нельзя. Комиссары же, что псы лютые:
чуть что, сейчасъ же за револьверъ хватаются. И силы у большевиковъ никакой нѣтъ: сдѣлать только нажимъ покрѣпче, сразу покатятся. Потомъ въ деревняхъ ихъ шибко ненавидятъ за то, что скотъ и хлѣбъ отбираютъ...
Иногда, чтобы отвести душу, я заходилъ къ Помогайлову. Послѣ долгихъ поисковъ ему каконецъ удалось найти въ Липкахъ, недалеко отъ полка, пустую квартиру, съ цѣлыми окнами. Если мнѣ приходилось плохо, то ему съ семьей было еще хуже. Выручалъ его братъ жены, служившій шоферомъ у генерала Бредова.
Клждый день онъ приносилъ шурину обѣдъ въ двухъ ведрахъ: въ одномъ супъ, въ другомъ кашу или макароны. Ходилъ въ караулы Помогайловъ такъ же часто, какъ и раньше. Кончилось это тѣмъ, что однажды вечеромъ онъ почувствовалъ сильную боль въ головѣ и общее недомоганіе. У него оказался сыпной тифъ. А черезъ день у насъ въ домѣ слегла, послѣ поѣздки за мукой въ деревню, младшая сестра хозяина Софья Егоровна. Она захворала воззратнымъ тифомъ.
Въ этихъ больныхъ большое участіе приняла сестра милосердія, служившая въ полковомъ околоткѣ. Въ одинъ день она успѣла побывать у обоихъ. Успокоила встревоженную жену Помогайлова и ободрила Софью Егоровну.
А такъ какъ случай съ Помогайловымъ не былъ еще достаточно выясненъ, сестра пригласила къ нему извѣстнаго кіевскаго профессора. Старикъ внимательно осмотрѣлъ больного и подтвердилъ діагнозъ полкового врача. Было поздно, и я рѣшилъ проводить профессора, жившаго довольно далеко отъ квартиры Помогайлова.
На небѣ свѣтила луна; слегка морозило; подъ ногами хрустѣлъ ледокъ. Отовсюду несся трескъ винтовочныхъ выстрѣловъ. Въ молчаніи, мы подошли къ улицѣ, круто спускавшейся внизъ. Вдали передъ нами блеснули золотые купола; слѣва темнѣлись крыши домовъ, справа, за обрывомъ бѣлѣлась равнина и темная лента Днѣпра.
Профессоръ остановился и оглядѣлся вокругъ. Мнѣ показалось, что на его глазахъ блеснули слезы.
— Гдѣ то я читалъ, — началъ онъ, — что красота — это тотъ даръ, за который безпощадно взыскиваетъ природа. И, когда я гляжу на свой родной Кіевъ, мнѣ думается, что эти слова — сама истина, нелѣпая, жестокая, но истина. Посмотрите, какая красота вездѣ. Недаромъ Андрей Первозванный, какъ говоритъ преданіе, присталъ къ этимъ берегамъ. А русскую исторію вы еще не забыли? Вѣдь только семь мѣсяцевъ княжилъ въ Кіевѣ Всеславъ Полоцкій, а помнилъ его всю жизнь. Услышитъ въ Полоцкѣ: «позвониша заутреню рано у святыя Софеи, а онъ въ Кіевѣ звонъ слыша». Горько плакалъ изгнанный изъ Кіева племянниками князь Юрій Долгорукій. А сколько крови пролилось здѣсь... Въ