На немъ пальто убитаго имъ помѣщика».
Днемъ въ общемъ было спокойно, но ночи иногда проходили очень бурно: пользуясь темнотой, большевики дѣлали какія то передвиженія, на что добровольцы отвѣчали громомъ многочисленныхъ орудій. Какъ говорили наши артиллеристы, вся лежавшая внизу мѣстность была раздѣлена на участки, и при всякой оттуда вспышкѣ, при малѣйшемъ подозрѣніи, все подвергалось сильному обстрѣлу. Спрятаться большевикамъ было очень трудно. Но они все таки ухитрились скрыть гдѣ то одно орудіе и изрѣдка стрѣляли изъ него по нашему зданію. Потомъ, тоже неизвѣстно откуда, они обстрѣливали Печерскъ и Московскій спускъ. Большого вреда ихъ снаряды не дѣлали, но мирное населеніе жило въ напряженнномъ состояніи. Особенно обстрѣливалась дорога, по которой надо было ѣздить въ пекарню за хлѣбомъ. Чаще всего снаряды ложились въ самой низкой ея части, тутъ съ каждымъ днемъ увеличивалось число ямъ отъ гранатъ. Но, къ счастью, большевики стрѣляли только ночью. Наша пекарня получила два снаряда; по счастливой случайности они не разорвались и ушли въ землю, сдѣлавъ только пробоины въ трубѣ и крышѣ.
Начали поговаривать, что Кіевъ падетъ. Особенно были увѣрены въ этомъ евреи; они даже называли день паденія, 1 декабря.
Пошла паника. Жители бросились на вокзалъ, но поѣздовъ было мало; разрѣшенія на выѣздъ выдавались туго; лица, которыя, благодаря знакомствамъ или деньгамъ, имѣли возможность отправиться куда нибудь на югъ, должны были долго ожидать своей очереди. А немногочисленные путешественники, прибывавшіе съ юга, разсказывали, что повстанческія банды останавливаютъ поѣзда, грабятъ и убиваютъ пассажировъ, не считаясь съ ихъ политическими взглядами. И ѣхали въ товарныхъ вагонахъ, по три-четыре недѣли отъ Одессы до Кіева, въ холодѣ и въ грязи, добывая соб- ственными силами паровозы и дрова.
Ночевать приходилось мнѣ въ полку: въ случаѣ какой-нибудь неожиданности лучше ужъ было раздѣлить общую участь. Но иногда, когда вечеръ былъ тихъ, а артиллерія молчала, я шелъ къ себѣ. Отворяла мнѣ обыкновенно Анна Егоровна; она же и кормила меня чѣмъ-нибудь. Я передавалъ ей новости, какія только имѣлъ, и мы, понизивъ голоса, говорили при свѣтѣ сырого полѣна, стараясь не разбудить больную сестру ея, лежавшую въ сосѣдней комнатѣ. По словамъ моей собесѣдницы, добровольческія деньги принимались на базарѣ неохотно, а евреи-торговцы требовали въ уплату «постоянныхъ» денегъ, подразумѣвая подъ ними совѣтскія.
— Мы съ братомъ не знаемъ, что дѣлать: тутъ ли оставаться, или въ Польшу ѣхать, — говорила однажды поздно ночью Анна Егоровна. Въ Польшѣ тоже несладко. Нашъ хуторъ сожженъ, къ православнымъ поляки, какъ къ собакамъ, относятся. Даже церкви русскія заперты и въ аренду отданы. Если кто хочетъ службу отправить, долженъ платить за это арендатору. Нашей матери это прямо ножъ въ сердце — религіозная она у насъ, и потомъ, какъ намъ съ мѣста сдвинуться — у сестры 40 °, а матери вѣдь за шестьдесятъ?
Это время какъ разъ совпало съ самымъ тяжелымъ періодомъ болѣзни Помогайлова. Наша сестра милосеррія заходила къ нему каждый день. Онъ лежалъ и могъ связно говорить; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, ничего не понималъ и не отличалъ сестры отъ люстры;
когда сестра вспрыскивала ему камфору, Помогайловъ съ дѣтскимъ любопытствомъ слѣдилъ за каждымъ ея движеніемъ, не понимая, что она дѣлаетъ.
Захворала также и жена Помогайлова — у нея появилась рожа. Сестрѣ пришлось очень много работать; она ухаживала за больными, мыла дѣтей, занималась съ ними, готовила пищу, прибирала комнату. Она попыталась также пристроить обоихъ больныхъ въ госпиталь, гдѣ у нея были знакомые врачи, и даже возила ихъ туда. Къ несчастью, больныхъ не приняли: не было ни одного свободнаго мѣста. А родные — соціалисты, большевицки настроенные, — которымъ сестра сообщила о болѣзни Помогайловыхъ, жены и мужа, отвѣтили, что на нихъ расчитывать нечего, и даже на время не пожелали взять къ себѣ дѣтей.