Такимъ образомъ, несмотря на всѣ старанія сестры, обѣ дѣвочки, 6 и 8 лѣтъ, должны были находиться все время въ одной комнатѣ съ заболѣвшими родителями.
А каждый вечеръ пушки гремѣли все чаще и дольше. Къ полевымъ орудіямъ присоединились двѣ шестидюймовыхъ англійскихъ мортиры. Мортиры били со страшнымъ грохотомъ, и отъ звука ихъ выстрѣловъ стекла лопались, какъ мыльные пузыри.
За одну ночь, по словамъ нашихъ артиллеристовъ, ими было выпущено около 2000 снарядовъ.
Большевики пытались перейти Дпѣггръ, но эта затѣя имъ не удалась — ихъ прогнали, и многихъ потопили. Тѣмъ болѣе жутко становилось по ночамъ, когда надъ городомъ клубился сѣрый густой туманъ. Благодаря ему, большевики могли незамѣтно пробраться въ Кіевъ. А морозы, чередовавшіеся съ оттепелью, понемногу, но неодолимо сближали оба противоположные берега.
Всѣ уже оставались почевать въ полку — не только офицеры, но и полковыя машинистки. Одна изъ нихъ приходила съ ручнымъ чемоданчикомъ и пишущей машинкой въ металлическомъ чехлѣ. Это было все ея достояніе. Въ чемоданчикѣ хранилось одѣяло, а чехолъ служилъ ей изголовьемъ. Спали, кто гдѣ могъ устроиться — на лавкахъ, на столахъ, на стульяхъ, на тюфякахъ.
Днемъ, второго декабря, наша рота, охранявшая Цѣпной мостъ, подъ прикрытіемъ броневого автомобиля перешла на черниговскій берегъ и, взявъ 4 плѣнныхъ и одинъ пулеметъ, безъ потерь вернулась обратно. Въ этотъ же день, вечеромъ, выйдя изъ канцеляріи хозяйственной части, я увидѣлъ въ вестибюлѣ высокаго генерала, окруженнаго толпой. Это былъ, если не ошибаюсь, баронъ Штакельбергъ, начальникъ гвардейской дивизіи. Я подошелъ поближе.
Генералъ разсказывалъ, что одинъ изъ рабочихъ съ завода Греттерса ходилъ на ту сторону въ развѣдку и донесъ, что тамъ находятся два большевицкихъ полка: одинъ — русскій, а другой, какъ будто бы, еврейскій. Настроеніе совѣтскихъ войскъ было подавленное; они очень боялись добровольческой артиллеріи, а особенно англійскихъ шестидюймовокъ. Но сколько было у большевиковъ артиллеріи и гдѣ она была поставлена — развѣдчику узнать не удалось. По его словамъ, стоило только немного нажать, и большевики побѣжали бы, сломя голову.
Все это вполнѣ сходилось со словами захваченныхъ днемъ плѣнныхъ.
Толпа молча слушала генерала. Но, несмотря на ободрительныя донесенія, никто, видимо, не вѣрилъ въ возможность спасенія Кіева.
Генералъ скоро ушелъ. Всѣ стали располагаться на ночлегъ.
Уже глубокой ночью, когда всѣ спали, а я, сидя у камина, подбрасывалъ отъ времени до времени въ огонь доски, за окномъ вдругъ сверкнулъ синій свѣтъ, раздался грохотъ, и посыпались стекла. Писарь, спавшій на столѣ, плавно проѣхался отъ напора воздушной волны черезъ весь столъ и упалъ на полъ. Всѣ вскочили, не понимая, въ чемъ дѣло. Оказалось, что разорвалась граната, попавшая въ дерево, что стояло въ саду въ пяти шагахъ отъ окна.
Послѣ первой послѣдовала вторая граната, потомъ третья, четвертая. Къ счастью, онѣ рвались дальше. Затѣмъ наступило затишье, и нѣкоторые изъ присутствовавшихъ даже снова задремали. Но вотъ на разсвѣтѣ снова раздался страшный разрывъ: шестидюймовка угодила въ домъ напротивъ и отвалила громадный кусокъ стѣны. Какъ воробьи, защелкали шрапнели. Со звономъ покатились стекта. Къ счастью, ни одинъ снарядъ не попалъ въ самый дворецъ. Всѣ, кто былъ внутри, бросились искать болѣе надежнаго убѣжища и столпились въ коридорѣ нижняго этажа.
Черезъ часъ, приблизительно, стрѣльба прекратилась. Я вышелъ на улицу посмотрѣть на дѣйствіе снарядовъ. Въ самомъ дворцѣ не уцѣлѣло ни одного стекла. Нѣсколько деревьевъ было разбито вдребезги. Осколки стеколъ и срѣзанныя снарядами вѣтви мѣшали ходить по тротуару. А день былъ ясный, немного морозный, солнечный.
Воспользовавшись отсутствіемъ каптенармуса, который, нагрузивъ себя и свою жену узелками, отправился на полчаса домой, я выбралъ въ цейхгаузѣ полушубокъ и пару валенокъ получше и покрѣпче, и тутъ же надѣлъ ихъ на себя.
Что меня побудило это сдѣлать, — я и самъ не отдавалъ себѣ отчета. Мной руководило что то подсознательное, какимъ то образомъ освѣдомленное о томъ, что мнѣ предстояло.
Всѣ ходили встревоженные и не знали, что дѣлать.
Командира полка и начальника штаба не было: эту ночь они но- чевали дома. Послали за ними. Вернулся каптенармусъ. Увидѣвъ меня, онъ раскричался, что я хожу безъ дѣла, и приказалъ отправиться въ пекарню за хлѣбомъ. Я удивился — хлѣбъ всегда привозился вечеромъ. И потомъ, ѣхать на Печерскъ, когда никто не зналъ, что тамъ дѣлается, и, можетъ быть, попасть въ большевицкія лапы я, конечно, не хотѣлъ. Но каптенармусъ велѣлъ запречь лошадь и подать ее къ подъѣзду, а самъ побѣжалъ жаловаться на меня начальнику хозяйственной части.