Тотъ призвалъ меня къ себѣ и, въ присутствіи каптенармуса, прочелъ мнѣ длинное наставленіе.
— Господинъ полковникъ, — отвѣтилъ я, когда начальство наконецъ замолчало, — мы никогда не ѣздили за хлѣбомъ утромъ. Потомъ на Печерскѣ, можетъ быть, уже хозяйничаютъ мѣстные большевики. Если есть спѣшка въ полученіи хлѣба, то лучше послать за нимъ людей здоровыхъ, которые могли бы и погрузить его, и отстрѣляться, въ случаѣ надобности...
Полковникъ подумалъ и приказалъ отправиться за хлѣбомъ самому каптенармусу и его помощнику.
Каптенармусъ отъ такого оборота вещей позеленѣлъ. Когда мы съ нимъ вышли отъ полковника, онъ заторопился и куда то скрылся, а я пошелъ въ цейхгаузъ. Черезъ четверть часа онъ вернулся съ озабоченнымъ видомъ и заявилъ, что полковникъ перемѣнилъ свое распоряженіе и приказалъ ѣхать за хлѣбомъ, все таки, мнѣ. Я посмотрѣлъ на Попова: ясно было, что онъ вралъ, но эта комедія мнѣ уже надоѣла и, кромѣ того, обращаться снова къ полковнику мнѣ не хотѣлось.
Мы съ конюхомъ сѣли на двуколку и отправились. День былъ веселый, солнечный, радостный, чуть пощипывалъ морозъ; но мнѣ въ валенкахъ и въ шинели, поверхъ полушубка, было совсѣмь хорошо. До Печерска мы добрались вполнѣ благополучно и, остановившись у пекарни, стали грузить еще горячій хлѣбъ. Отъ Лавры шла масса народу, но, занятые своимъ дѣломъ, мы сначала не обращали на это вниманія. Не успѣли мы погрузить и половины мѣшковъ, какъ мимо насъ, таща на веревочкѣ пулеметъ, прошли два солдатика въ сѣрыхъ потертыхъ шинеляхъ. Нѣсколько словъ, долетѣвшихъ изъ ихъ разговора, заставили насъ всѣхъ невольно встрепенуться. Завѣдующій пекарней, помогавшій таскать мѣшву ки, подозвалъ солдатъ и разспросилъ ихъ.
Оказалось, что ихъ полкъ отступалъ. Ночью, ниже Кіева, большевики перешли Днѣпръ и уже заняли окраину Печерска.
Дѣйствительно, вдали, на бѣломъ снѣгу, виднѣлись расходившіяся въ ширину черныя точки. Это были уже красноармейскія цѣпи.
До нихъ было около 1500 шаговъ. Каждую секунду они могли открыть огонь. Нельзя было тратить ни минуты. Бросивъ грузить, мы поѣхали въ полкъ; не успѣли сдѣлать мы и двухсотъ шаговъ, какъ большая толпа изъ поперечной улички загородила намъ дорогу. Неожиданно я услышалъ мою фамилію. Окликалъ меня одинъ изъ офицеровъ нашего полка, смѣлый, отважный развѣдчикъ. Онъ сообщилъ, что дорога въ полкъ занята большевиками и самое лучшее ждать роту на Крещатикѣ.
— А лошадь мы съ конюхомъ проведемъ болѣе пологимъ спускомъ, мнѣ тутъ всѣ дорожки извѣстны, вамъ же лучше прямикомъ бѣжать.
Пришлось повернуть. Двуколка отправилась по боковой дорогѣ. Мы же съ завѣдующимъ пекарней въ одинъ мигъ слетѣли по Собачьей тропѣ въ какой то оврагъ, потомъ послѣ получасового плутанія по лабиринту тропинокъ и улочекъ вышли на уголъ Крещатика и Бибиковскаго бульвара. Тутъ мы остановились и стали размышлять, что дѣлать дальше. Мой случайный компаньонъ рѣшилъ сходить за свояченицей и сыномъ, которые жили невдалекѣ. Онъ шелъ, а я остался ждать нашу роту. Всѣ магазины, лавки и ларьки были закрыты. Жители, густой толпой стоявшіе на базарѣ безъ торговцевъ, съ тревожнымъ недоумѣніемъ смотрѣли на выползавшіе отовсюду и ѣхавшіе вверхъ по бульвару обозы. Много было обозовъ; всѣ лошади были худыя и тощія; онѣ часто скользили и падали, возницы нещадно били ихъ и бѣдныя животныя поднимались съ тяжелымъ вздохомъ и дрожа, какъ въ лихорадкѣ, снова принимались тянуть непосильную кладь.
Вспомнился мнѣ Помогайловъ, лежавшій безъ памяти, и его больная жена. Что сдѣлаютъ съ нимъ и съ его семьей большевики?
Припомнился и каптенармусъ: все, что было въ цейхгаузѣ — сало, сахаръ, кожа, бѣлье, табакъ, все это достанется, если уже не досталось, большевикамъ. Все, что украдено имъ — никому не будетъ извѣстно. И бродившее раньше смутное подозрѣніе, что Поповъ — большевицкій агентъ, въ эту минуту превратилось почти въ абсолютную увѣренность.