Отъ созерцанія многоэтажныхъ формулъ меня привело къ дѣйствительности появленіе предсѣдателя домоваго комитета, моего хозяина, его сестры и кубанца, котораго я видѣлъ на улицѣ нѣсколько минутъ тому назадъ. Вся эта компанія направилась въ мою комнату, гдѣ стали о чемъ-то разговаривать. Заинтересовался и я.
Кубанецъ утверждалъ, что, когда онъ шелъ по другой сторонѣ, кто-то выстрѣлилъ въ него, причемъ пуля пролетѣла очень близко отъ его головы. Стрѣляли, по его мнѣнію, изъ нашего дома, но, откуда именно, онъ указать не могъ. Обошли всѣ подозрительныя мѣста, побывали на чердакѣ, потомъ въ узкомъ ого- роженномъ пространствѣ, которое отдѣляло нашъ домъ отъ сосѣдняго — нигдѣ ничего. Въ разговоръ я не вмѣшивался; молчалъ также о томъ, что я былъ въ своей комнатѣ и слышалъ выстрѣлъ.
Это вызвало бы только лишніе разговоры, а у кубанца могло-бы появиться подозрѣніе, что стрѣлялъ именно я.
Предсѣдатель домоваго комитета и мой хозяинъ увѣрили кубанца, что они ручаются за тѣхъ, кто живетъ въ домѣ, и что, если стрѣляли, то, во всякомъ случаѣ, не отсюда.
На томъ и разошлись.
За вечернимъ чаемъ я сознался, что былъ въ комнатѣ и слышалъ выстрѣлъ.
— И я тоже слышала, — сказала Софья Егоровна, — и тоже изъ нашего дома, какъ будто.
— А кто-же могъ стрѣлять-то? — спросилъ братъ.
— Ты думаешь, мало большевиковъ осталось въ Кіевѣ? — отвѣтила Анна Егоровна.
Глава II.
Черезъ день я снова пошелъ въ Реабилитаціонную Комиссію.
Она была переведена въ прекрасный особнякъ на Левашовской улицѣ. У мраморной лѣстницы, шедшей на верхній этажъ, сидѣлъ старикъ важнаго вида, съ длинной сѣдой бородой, очевидно, бывшій дворецкій; съ молчаливымъ удивленіемъ онъ смотрѣлъ на подходившихъ со всѣхъ сторонъ офицеровъ.
Комиссія занимала верхній этажъ. Нижній пустовалъ, и я вошелъ туда посмотрѣть, что тамъ осталось послѣ большевиковъ.
Первая комната — громадный съ золотистыми обоями залъ — была совершенно пуста. Ни креселъ, ни стульевъ. Посрединѣ, на потолкѣ, топорщились обрывки проводовъ — слѣды когда-то висѣвшей тутъ люстры. Дубовый, рѣзной каминъ былъ ободранъ.
Въ слѣдующей комнатѣ, на темно-синемъ фонѣ обоевъ, веселымъ островкомъ вырисовывалось хрупкое изящное кресло Louis
XVI; на свѣтлой шелковой обивкѣ видыѣлись слѣды сапогъ — кто-то становился на него ногами.
Въ большомъ рабочемъ кабинетѣ, усыпанномъ соломенной трухой, валялись доски и дешевыя желѣзныя кровати, всѣ скрюченныя и поломанныя.
На дверяхъ карандашомъ было написано:
— Манька мине обманула...
А немного ниже — совѣтъ:
— Оттаскай за волосья...
Дальше я не пошелъ и снова вышелъ на подъѣздъ. Комиссія еще не начинала занятій, а въ вестибюлѣ, у входа, и на дворѣ уже толпилось человѣкъ триста; день обѣщалъ быть очень жаркимъ.
Чтобы не толпиться въ духотѣ передъ дверьми, составили списокъ и повѣсили его на стѣнѣ. Около девяти часовъ Комиссія приступила, наконецъ, къ работѣ. Сначала все шло хорошо. Но потомъ очередь стала перебиваться группами офицеровъ, приходившихъ съ записками отъ генерала Драгомирова. Ихъ пропускали не въ очередь. Это были офицеры изъ «кіевскихъ офицерскихъ ротъ»; эти роты составляли гарнизонъ города и несли караульную службу.
Около полудня случилось какое-то происшествіе, но сперва никто не могъ узнать, въ чемъ дѣло. Одни говорили, что нашли адскую машину, другіе — что кто-то изъ комиссіи оказался большевикомъ, третьи — о какомъ-то большевицкомъ заговорѣ... Слухи были расплывчатые, неопредѣленные, никто не зналъ, откуда они пошли.
Толпа нервничала. И, какъ на зло, двери въ залу, гдѣ засѣдала комиссія, долго не открывались. Наконецъ, послѣ томительнаго ожиданія, обѣ половинки распахнулись. Подъ конвоемъ вывели какого-то офицера; лица его увидѣть не удалось.
— Хорошъ гусь, — заговорили въ толпѣ, — хороша и комиссія.
Дѣло оказалось въ слѣдующемъ. Къ одному изъ членовъ комиссіи явился кавалерійскій поручикъ и представилъ самое безупречное curriculum vitae, вмѣстѣ съ послужнымъ спискомъ. Документы не вызвали никакихъ подозрѣній. На вопросъ — есть ли у него знакомые въ Добровольческой арміи — поручикъ сказалъ, что онъ лично знакомъ со многими начальниками добровольческихъ частей. Дальше его уже не стали спрашивать и начали писать соотвѣтствующую бумажку, съ которой поручикъ могъ-бы поступить въ армію. Но, на его несчастье, въ этотъ моментъ къ нему подошелъ кто-то изъ реабилитирующихся и заговорилъ. Обнаружилось, что о лошадяхъ и военномъ дѣлѣ поручикъ имѣлъ очень туманныя понятія и нѣсколько разъ сбивался. Въ концѣ-концовъ, кавалеристъ оказался коммунистомъ и слѣдователемъ не то черниговской, не то гомельской чеки; онъ когда-то лично допрашивалъ офицера, узнавшаго его въ комиссіи.