— Поймали-то одного, а сколько ихъ могло пройти, — говорилъ тонкій, блѣдный офицеръ.
— Большевикамъ документы достать ничего не стоитъ, — у нихъ почти всѣ архивы въ рукахъ, — отвѣчали ему.
Своей очереди мнѣ пришлось ждать еще нѣсколько дней. Наконецъ, послѣ основательной давки, удалось проникнуть за двери. Я очутился въ большой свѣтлой залѣ, оклеенной дорогими красивыми обоями. За столиками, у стѣнъ, сидѣло 10-12 человѣкъ «реабилитаторовъ». Самымъ старшимъ изъ нихъ былъ артиллерійскій подполковникъ; я его зналъ лично, онъ нѣсколько разъ заходилъ къ моему хозяину. При большевикахъ подполковникъ служилъ на «курсахъ красныхъ командировъ». Съ точки зрѣнія добровольческихъ властей, этотъ фактъ былъ предосудительнымъ; но среди преподавателей этихъ курсовъ находилось лицо, близко стоявшее къ верхамъ Добровольческой Арміи. Имъ, т. е. этимъ лицомъ, всѣ преподаватели были аттестованы генералу Бредову «самымъ отличнымъ образомъ», какъ элементъ благонадежнѣйшій. Генералъ Бредовъ избавилъ весь персоналъ курсовъ отъ всякихъ реабилитацій и слѣдствій, и нѣкоторые изъ преподавателей были, сверхъ того, назначены въ Реабилитаціонную Комиссію.
Увидѣвъ подполковника, я шагнулъ было къ его столику, но онъ сдѣлалъ «невидящіе» глаза, всталъ и вышелъ въ сосѣднюю комнату. Я оглядѣлся. Остальные «реабилитаторы», люди все молодые, большей частью прапорщики и поручики, были заняты тихими разговорами съ реабилитирующимися. Пройдя впередъ, потомъ вернувшись назадъ, я, наконецъ, поймалъ свободное мѣсто и въ порядкѣ спѣшности занялъ его. Несуразно-высокій, тощій, съ безрадостными глазами и сѣрымъ лицомъ поручикъ равнодушно взглянулъ на меня. На его погонахъ были вышиты пушки, на лѣвой рукѣ блестѣло обручальное кольцо. Глазами онъ мнѣ показалъ на стулъ, стоявшій напротивъ. Порывшись въ карманахъ, я вынулъ уже слежавшееся отъ долгой носки curriculum vitae
и передалъ его вмѣстѣ съ регистраціонной карточкой поручику.
Нашъ colloquium начался. Онъ былъ не длиненъ. Я ему разсказалъ на словахъ содержаніе бумажки и замолчалъ. Услышавъ, что я служилъ у большевиковъ, поручикъ оживился и читая подчеркнулъ это мѣсто краснымъ карандашомъ. Потомъ онъ записалъ мое curriculum vitae въ толстый журналъ, похожій на гроссъ-бухъ, поставитъ номеръ и стукнулъ штемпелемъ.
Продѣлавъ, не спѣша, всѣ эти канцелярскіе обряды, поручикъ задумчиво почесалъ длинный носъ, вынулъ платокъ и чихнулъ.
— Будьте здоровы, — пожелалъ я ему совершенно машинально.
Онъ кивнулъ головой, оторвалъ клочекъ бумаги, написалъ на немъ номеръ моего curriculum vitae, стукнулъ еще по клочку штемпелемъ и протянулъ бумажку мнѣ.
— Что это?
— Это номеръ, за которымъ ваше дѣло отсылается въ контръ-развѣдку.
— Но при чемъ-же тутъ контръ-развѣдка?
— Она, на основаніи своихъ данныхъ, должна рѣшить о характерѣ вашей службы у большевиковъ.
— Когда же мнѣ надо будетъ туда явиться?
— Сегодня мы пошлемъ ваше дѣло; завтра, быть-можетъ, его разсмотрятъ. Послѣзавтра, я думаю.
Нашъ разговоръ кончился.
Черезъ день я отправился въ контръ-развѣдку. По сравненію съ Реабилитаціонной Комиссіей, она имѣла тотъ плюсъ, что находилась отъ меня вдвое ближе, цѣликомъ занимая громадную гостинницу на Фундуклеевской, между Крещатикомъ и Б.
Владимірской.
У подъѣзда стояла густая толпа — родственники арестованныхъ. Ихъ не пускалъ стоявшій у входа солдатикъ съ винтовкой.
Фуражка съѣхала у него на самый затылокъ, все лицо было въ поту, изъ подъ гимнастерки высовывался воротъ нижней рубашки.
— Нельзя-жъ, — повторялъ онъ отражая толпу, — говорятъ, нельзя, не приказано...
Я протолкался впередъ, но въ самыхъ дверяхъ солдатъ загородилъ мнѣ дорогу.
— Никого не велѣно пускать...
— Но мнѣ приказано явиться сюда. Я изъ Реабилитаціонной Комиссіи.
— Я ужъ не знаю, какъ будетъ. Ротмистръ кричать станетъ.
Въ этотъ моментъ толпа особенно поднаперла, и я, какъ билліардный шаръ, вкатился въ большой, прохладный вестибюль.