«Чтобы отстоять Россию с ее иконами, надо было вешать большевиков. Теперь, чтобы спасти мир от коммунизма, надо, выходит, не только вешать большевиков, но и истреблять до ровного, гладкого места все русское. Работы прибавилось», – так рассуждают у Кочетова враги.
Хрущевским вольностям вроде бы пришел конец, но Кочетова не устраивала и брежневская идеология, замешанная на уважении к быту, к благосостоянию человека. Впрочем, это было продолжением сталинской довоенной программы. А кочетовская душа требовала аскезы и боя, требовала особого отношения к рабочему классу – в то время, когда брежневикам, вместе со всей страной, хотелось немного отдохнуть от батальных подвигов. Иначе партия могла просто надорваться… Этой опасности Всеволод Анисимович не учитывал. Он, вопреки многим мнениям, не будучи ортодоксальным сталинистом (да и существовала ли такая фракция в КПСС?) нередко ставил в пример молодым вертопрахам сталинские времена. Но ведь именно тогда одним из коронных образов пропаганды была «наша зажиточная жизнь». Уж Сталин-то точно понимал, что на одной аскезе державы не стоят. Необходимо и другое – массовое мороженое, парки культуры и отдыха, советский джаз, комедии, повышенные зарплаты и сниженные цены, «Жить стало лучше, жить стало веселее». Этого противоречия эмоциональный, увлекающийся Кочетов не чувствовал.
В своем романе Кочетов лихо и по «русофилам». В романе есть недобрые шаржи на Владимира Солоухина и Илью Глазунова – на тех, кому Россия дороже Советского Союза. Первого он окрестил Богородицким, второго – по музыкальной ассоциации, Свешниковым. «Многие носятся теперь с этой их стилизованной Россией. Самовары, тройки, русская зима, русские блины, кокошники, медовухи… Облекая современность в псевдорусские формы, люди профанируют настоящее русское, подлинное русское… Подчеркнуто, с нажимом рассуждая о России, о русском, Богородицкий делает не доброе, а злое дело. Маслом кашу не испортишь! Но культура нации – не каша!», – таков был вердикт писателя, как показало время – достаточно прозорливый. Очень скоро (по историческим меркам) и Солоухин, и Глазунов.
Он показывал сплочение всех фронтов против советской власти, против которой действовали разом – белые эмигранты и их потомки, иностранные разведки, отечественные западники и отечественные националисты. Все идут походом на социализм. Оттенков он не показывал. Разнообразные враги противостояли «новым людям», которые построят коммунизм. От самых злых фельетонов «Крокодила» его роман отличался тем, кто Кочетов намеренно преувеличивал опасность этих «вражьих сил». Кричал о том, что вот-вот они придушат социализм, а вместе с ним и Россию. И это – во времена, когда Советский Союз мог чувствовать себя страной-триумфатором, в которой проживает народ-победитель.
Выдающийся советский писатель М. А. Шолохов (справа) и космонавт Ю. А. Гагарин на встрече с молодыми писателями. 1967 г.
Мало кому в ЦК мог понравиться этот роман, да Кочетов и не собирался вписываться в конъюнктуру. Его язвительно критиковали и почвенники и, конечно, западники, даже умеренные. Брежневская идеология – это, прежде всего, попытка избежать острых углов, передохнуть после череды конфликтов и развиваться в прагматическом стиле, собирая всё лояльное и полезное и от «правых», и от «левых» – конечно, избегая крайностей и радикализма.
Поддержка – и мощная – пришла из станицы Вешенской.
«Мне кажется, что не надо ударять по Кочетову. Он попытался сделать важное и нужное дело, приёмом памфлета разоблачая проникновение в наше общество идеологических диверсантов. Не всегда написанное им в романе – на должном уровне, но нападать сегодня на Кочетова вряд ли полезно для нашего дела. Я пишу об этом потому, что уже находятся охотники обвинить Кочетова во всех грехах, а – по моему мнению – это будет несправедливо», – писал Шолохов Брежневу.
Роман – во вкусе того времени – предпочли спрятать под сукно. Отдельным изданием он вышел только в Белоруссии, по личному распоряжению Петра Машерова, а потом его даже не включали в собрания сочинений Кочетова. Ставленники Брежнева предпочитали не раскачивать лодку. Кочетову даже пришлось распрощаться с высоким статусом в ЦК, но главным редактором «Октября» он остался.