– Что… что такое?
Его потрясение было объяснимо: только что вокруг не было ни души, и вдруг кто-то чуть не свалил его с ног.
Турн замерла на месте: сердце колотилось, она запыхалась и понятия не имела, что нужно сказать. Через мгновение он ее узнал.
– Каролин? Это Каролин? Но… какая встреча!
Она постаралась взять себя в руки.
– Директор Лёвенхейм! Сколько лет, сколько зим!
Она автоматически пожала протянутую ей руку, как будто благодарила за аттестат на школьном выпускном. Рукопожатие у него некрепкое и влажное – это она хорошо помнила. Впрочем, девочки в школе обсуждали не рукопожатия, а легкие объятия, которые скоро становились слишком интимными, взгляды, которые задерживались отнюдь не на глазах. А скандал с заведующей одним из домов для воспитанников школы Лёвенхейму так и не удалось утрясти.
– А я только на прошлой неделе видел твоего папу, на ужине в поместье Нээс, вот совпадение! – сказал Лёвенхейм. – Похоже, у него дела идут в гору?
– Да, так и есть, – уклончиво ответила Каролин.
– Мы немного поговорили о твоем брате, но про тебя не вспоминали…
– Понятно. Ну что же, бывает.
Каролин фон Турн не использовала свою благородную приставку с тех пор, как поняла, что у нее отнимут усадьбу Грефвельста в Нэрке, где она выросла. И не только она, а еще ее отец, дед и прадед.
Ей было пятнадцать лет, и она только поступила в школу-интернат Лундсберг, когда одноклассники рассказали ей о планах отца – она не получит ни копейки, а усадьбу и землю, согласно законодательству семнадцатого века, унаследует ее младший брат. Хотя шведский парламент еще пятьдесят лет назад постановил отменить так называемый фидеикомисс – закон, по которому наследником отца автоматически становится старший сын, существовали исключения. Одним из них и стала усадьба Грефвельста.
Турн сначала не поверила одноклассникам. Она в тот же вечер позвонила маме, но так и не добилась от нее внятного ответа. Мама объяснила, что «все это» – не ее дело, папа уже все решил. А когда спустя две недели в школу приехал папа – не затем, чтобы повидать дочь, а потому что состоял в муниципальном управлении среднего образования, – вопросы Каролин только рассердили его. Он не хочет оправдываться и что-то доказывать, и не нужно призывать его к ответу – закон есть закон, так было и будет всегда, и дело тут не в справедливости. Мы рождаемся в определенных условиях, в определенном месте, и кто-то рождается мужчиной, а кто-то – женщиной, что тут поделаешь? Девочки не могут управлять хозяйством и наследовать землю.
Когда в субботу папа уехал, сердце Каролин обожгла обида, и к вечеру девочка едва могла дышать. Как будто тонкий красивый ковер, на котором она стояла все детство, вдруг вырвали у нее из-под ног, и она оказалась на земляном полу, воняющем старыми предрассудками и пропитанном невежеством.
К концу следующей недели первый шок улегся, сменившись глубоким чувством несправедливости, которое за три года в Лундсберге укоренилось и окрепло в ее душе настолько, что после окончания школы о возвращении в семью не могло быть и речи.
В последний раз она видела маму и брата на школьном выпускном. Прощаясь с ними, она даже не плакала – для этого она была слишком хорошо воспитана. А из тех, кого родители не научили держать себя в руках, привычку устраивать сцены быстро выбивали в школе. Но Каролин не стала давать себе торжественных клятв – если нужно, она снова встретится с мамой и папой, а если нет – то и так хорошо.
Каролин фон Турн стала Каролин Турн и отправилась на поиски другой жизни. Она стала полицейским.
– Да уж, – сказал директор Лёвенхейм, – надо же было столкнуться посреди ночи! Правда, мне пора идти.
– Вот как? А куда директор торопится?
Узнав свою бывшую ученицу, Лёвенхейм тут же отдернул руку от двери, как будто обжегшись.
– Ну, здесь живет золовка моей сестры. Иногда я ей немного помогаю… она позвонила… сильная боль в бедре… не так просто жить одной…
Он уже собрался идти, но повернулся к ней и добавил:
– Передавай привет родителям, Каролин.
Она посмотрела вслед хромающему директору – догонять его не было смысла – и перевела взгляд на дверь подъезда, в который он собирался войти. Этот вход ведет в то же здание, которое они держали под наблюдением с Карлавеген. Так вот почему она не видела посетителей борделя: послы и дипломаты, пользующиеся услугами этого заведения, предпочитают намного менее заметный вход за углом.
«Иногда разгадка лежит на поверхности», – подумала Турн. Она вернулась на Карлавеген и вызвала подкрепление: пусть коллеги возьмут мужчин с поличным.
У нее не было никаких сомнений в том, куда направлялся Лёвенхейм, и его внезапный отказ от своих планов лишь подтверждает ее правоту. У самой же Каролины Турн не было никакого желания продолжать это дело. Если этот адрес известен директору Яну Лёвенхейму, вполне возможно, что в одной из спален окажется кто-то из друзей ее отца. Это была бы крайне нежелательная встреча.