– Брат не отвечает. Завтра я сама с ним разберусь.
Андреа не слушал Кристину и выбросил из головы даже Цезаря: он знал, что завтра все будет по-другому. Но сейчас ему нужно было зацепиться за что-нибудь успокаивающее, и он сильно удивился, когда представил Маргериту. Как она сидит около его койки в больнице. Он вызвал в памяти ее образ, и она сделала то же самое.
Как только Маргерита легла, она представила себе Андреа; его мускулистые плечи, выглядывавшие из-под больничной простыни; то, как он робко дремал, будто боялся кому-то помешать. Когда после больницы она пришла в агентство, то первым делом записала в еженедельник номер телефона, который выудила у него перед уходом. Планируя в голове спектакль с продажей Конкордии, она обводила ручкой все тройки и восьмерки. Вместо того чтобы набрать номер хозяйки квартиры, Маргерита сидела за столом совершенно без дела. Что в таком случае сказал бы ей отец? Наверняка упомянул бы «шарфенберг» – легкую сцепку для вагонов, по мнению отца слишком ненадежную по сравнению с добротными старыми сцеплениями, которые уж точно обеспечивали безопасность составов. Она была синьориной Шарфенберг, отец всегда ее так называл, когда она витала в облаках перед постером Андреа Джани или била баклуши, вместо того чтобы заниматься. Благодаря отцу она поняла, что умеет сцеплять вагоны с легкостью. Выбросив глупости из головы, – любимое мамино выражение, – Маргерита сконцентрировалась на делах насущных. Оплатить счета за электричество, закупиться в «Pam», приобрести квартиру для семейного гнездышка. Поэтому она позвонила хозяйке квартиры, сыпала остротами и была сама непринужденность. Этого она требовала и от сотрудников – спонтанности, и какая разница, если над этим приходилось упорно трудиться. Маргерита сообщила, что появились первые клиенты, у нее запланировано уже одиннадцать показов, двое, правда, сразу пропали, узнав, что торга не будет.
– В каком смысле – пропали?
Все из-за лифта, девяносто шесть ступенек – нелегкое бремя. Ей пришлось по душе выражение «бремя»: недвусмысленное и изящное. Затем она добавила, что хозяйка может на нее положиться. Ну и как? Хватит ли у Маргериты сил на следующий вагон, то бишь на воплощение в жизнь ее семейного проекта? Она вспомнила, как жарким полднем в Севилье согласилась выйти замуж за Карло; после того как он сделал ей предложение, Маргерита присела на каменный парапет в каком-то патио квартала Санта-Крус и, любуясь обручальным серебряным кольцом, спросила: неужели это правда? В этом она не отличалась от других женщин, и это ее ничуть не огорчало. Затем, как только они известили родителей, что-то пошло не так: ее стали раздражать все Пентекосте, которые лезли к ней со своими советами по поводу свадебной церемонии. Ей хотелось свадьбы в маленькой церкви, с десятью приглашенными и платьем в цветочек, купленным год назад в «Twinset», а после церемонии поужинать фазаном на озере Комо или в деревенском ресторанчике. Она рассказала об этом маме, как-то оставшейся на ужин, однако в ответ услышала, что и ее родительница желала в силу возможностей поучаствовать в свадебных хлопотах – может, сшить пелерину и бабочку. Маргерита с такой силой отпихнула тарелку, что ризотто оказалось на столе: и ты туда же, хватит уже! Она расплакалась, и мама, придвинув стул, села рядом. Затем она прошептала дочери: у меня вот перед этим началась эритема и прошла только через месяц после свадьбы, а вообще от этого не выздоравливают.
Выбросив Андреа из головы, Маргерита взглянула на погруженную в ночной мрак комнату: высокий потолок, Нью-Йорк на стенах, шум в соседней квартире, лунный свет, просачивавшийся сквозь жалюзи. Скользнув рукой под простыню, она принялась ласкать бок своего мужа – она всегда чувствовала, когда тот не спит. Он буквально схватил ее руку. Карло всегда становился импульсивным, если она была не прочь заняться сексом. То же самое происходило и с ней, когда ее охватывало желание. Всякий раз, когда она брала член в рот (это было их прелюдией), ей нравилось ощущать, как он наливается у нее в глотке и не дает дышать. Она выпускала его только тогда, когда Карло начинал подрагивать, чтобы он не кончил и мог заняться ею. А когда голова мужа оказывалась у нее между ног, Маргерита предавалась фантазиям. Представляла себя в кругу знаменитых мужчин, как вступает с ними в связь по очереди или со всеми сразу, – этот круг ею и обладал, и защищал. Иногда воображение рисовало ей и кого-то из бывших: их прикосновения, поцелуи, любовные ласки – воспоминания, всплывавшие в памяти с поразительной легкостью. То, что Карло оказался под ней в конце этого дня, проведенного в больнице с Андреа, расставило все по своим местам. Его стоны внизу после мечтаний о другом – все это делало их соучастниками. Скажи, о чем ты фантазируешь, приказал ей Карло. В мгновения перед оргазмом Карло расспрашивал ее о том, о чем стеснялся спросить, а она рассказывала ему то, о чем предпочитала молчать.