Анна усмехнулась:
– Да у тебя в глазах мутится! Ты голоден?
Парень ответил, что нет.
– Открой шкафчик над холодильником и возьми конфеты с ромом.
Он не сдвинулся с места.
– Черт побери, ну ты и скромник!
Тогда Андреа прошел на кухню и открыл шкафчик, однако конфет не обнаружил.
– Наверное, они убрали их в другое место. Поищи там хорошенько.
– Может, спросим у вашей дочери?
– Зачем? Чтобы отбить охоту?
– Лучше не смешивать ром с лекарствами, – отозвался Андреа, роясь на полках. Заметив коробку около плиты, он принес ее Анне.
Положив конфету в рот, она сказала:
– Угощайся.
– Сегодня вечером день рождения у мамы.
– Ну и что?
– Сладкого наемся там.
– А! Все твоя дурацкая диета. – Анна нахмурилась. – Сколько лет твоей маме?
– Семьдесят восемь, – ответил он, закатывая рукава.
– Купи ей тюльпанов, желтых и красных. – Анна выудила еще одну конфетку из коробки. – Может, все-таки составишь мне компанию?
И он составил: в полной тишине, прикрыв глаза, они наслаждались вкусом тающего шоколада. Затем Андреа принялся за нее, потихоньку начав массировать здоровое плечо. Расслабленный плечевой сустав рассказал ему о самочувствии пациентки: возвращение домой вдохнуло в нее жизнь. Задержавшись на лопатке, он мельком поглядывал на ее опухшие то ли от лекарств, то ли от грусти глаза. Закончив с плечом, шеей и спиной, Андреа помог Анне перевернуться и сесть на край кровати. В комнате стоял все тот же запах лака для волос, как и много лет назад, когда Маргерита пригласила его в гости. Она сказала, что мама у родственников в Комо: Андреа тронуло такое почти детское желание воспользоваться маминым отсутствием. Он согласился прийти, спрашивая себя, к чему это приведет. На его счастье, они просто болтали и поцеловались только тогда, когда он засобирался уходить – да и то на ногах, между делом. А когда на плите в гейзерной кофеварке забулькала вода, то он признался: мне нравятся мужчины. Она как-то вся сжалась, замер и Андреа. Из окна доносился уличный гам. И тут Маргерита ответила: мне тоже нравятся мужчины. Рассмеявшись, они пили кофе, прислонившись спиной к столу. Маргерита рукой обхватила его за шею, и они стояли так, прижавшись друг к другу, затем Андреа добавил: я ничего не могу с этим поделать. Я ничего не могу с этим поделать, как ему хотелось сказать эти семь слов Джорджо, чтобы объяснить и собак, и бои, и ангар, где его ждали этим вечером.
– А теперь мы встанем на ноги.
– Я боюсь, – улыбнулась Анна.
– Начнем?
Андреа наклонился, чтобы Анна оперлась на его шею, а сам, обхватив ее за талию, внутренне приготовился помочь ей в этом рискованном маневре. Перед тем как опустить Анну на пол, проверил, не задралась ли ночная сорочка. Когда это случилось в прошлый раз, она пробормотала: будь добр, не смотри вниз. Они сделали первый шаг, затем второй, а когда добрались до персидского ковра посередине гостиной, ему показалось, что они кружатся в танце. Удивительно, насколько он приноровился к этому послушному телу, впрочем, вечером он приспособится и к изворотливому телу соперника, а завтра – к ловким ученикам и радушной плоти Джорджо. Единственное, к чему он так и не сумел приноровиться, – к телам собственных родителей. Сейчас он отправится к ним, попробует торт, потом, встав на стремянку, заменит лампочку в коридоре, сядет на диван перед телевизором, убавит звук, они поговорят о киоске и тренировках, затем он выйдет и направится в ангар, хлопнув перед уходом отца по плечу: это так сложно – прикасаться к отцу.
Когда София взяла папу под руку, ей почудилось, что мама тоже где-то рядом: втроем они ходили на «Историю игрушек» в «Асторию», когда она была совсем маленькой, и ей не запомнилось ничего, кроме попкорна. София приноровилась к шагам отца, бок о бок они пересекли пьяцца Кавур. Шел снег с дождем, и в свете уличных фонарей Римини казался черно-белым снимком. Выйдя на проспект, они заметили, что перед «Фульгором» собралась толпа. Отец сбавил шаг и нерешительно проговорил:
– Может, закончились билеты?
– Идем. – София еще сильнее сжала его руку.
Молча они стали в очередь, потом Софии захотелось попкорна, а отцу – лакричных конфет (хотя от них у него скакало давление). На нем был кардиган из тонкой шерсти и бордового цвета галстук. Когда они подошли к кассе, он уже держал кошелек наготове. Позолота на стенах и алые кресла – зал был отреставрирован в стиле тридцатых годов времен Феллини. Ходили слухи, что однажды в декабре «Мерседес» режиссера видели в Ина Казе, кто-то даже божился, что в машине сидел Мастроянни. На мгновенье она пожалела, что пришла сюда без Томмазо (возможно, она смирится с надежным спутником жизни), достала из куртки телефон (а возможно, ей всегда будет чего-то недоставать) и набрала сообщение: «Надеюсь, ты получил книги. Иногда я перечитывала Фенольо. София (Казадеи)». Нажав кнопку «Отправить», она откинулась на кресло и в полумраке зала снова стала дочерью своего отца.