– Это я, Леле.
Даниэле отложил степлер в сторону.
– Ты?! – И пошел ему навстречу. – Где ты пропадал?
Они пожали друг другу руки.
Чувствовалось, что их дружба начала ржаветь. Карло молчал, тогда Даниэле провел его за прилавок и помог снять куртку.
– Как дела, Пенте?
– Как перед экзаменом у Бальи.
– Латынь или итальянский?
– Латынь.
– Ясно.
– Но перед тобой лучший подсказчик Парини.
– Да, было времечко! – Даниэле прикрутил реле стиральной машины и махнул рукой на барабан. – Видишь, мы ее недавно поменяли. Электричества жрет в разы меньше, а стоит как новое авто. И все зря!
– Старая работала не хуже?
– В принципе, да.
Даниэле сделал ему знак подойти к витрине и указал пальцем на голубую вывеску среди домов.
– Ты это видишь?
– Ее же не было.
– Ага, мы и глазом моргнуть не успели, как они открылись. Ровно через три недели, как мы установили новую машинку. Китайцы. Знаешь, сколько они берут за одни брюки? Два евро! А теперь угадай, сколько беру я?
– И сколько?
– Два семьдесят. И еле-еле свожу концы с концами. Вот ты, к примеру, к кому пойдешь?
– К тебе!
– Не ври, Иуда! – и сделал вид, будто хочет ударить его в живот. Карло все равно увернулся. – Да ты, Пенте, в форме, хоть и стал папашей.
– Привык парировать удары.
– Чьи?
– Свои собственные.
– Главное, не дай себя нокаутировать из-за фигни, понял?
– Постараюсь.
Затем они затихли: так бывало и в лицее, когда один из них натыкался на правду. За партой – локоть к локтю, вместе на футбольном поле, один – защитник, второй – фланговый защитник, выходные дома то у Карло, то у Даниэле, футбол по радио вместо латыни, косячок или бутылка пива на двоих во дворе на пьяцца Аспромонте или на кухне Букки, где глава семейства в майке во время набегов к холодильнику готовил им панини с прошутто.
– И в какую фигню ты встрял? – поинтересовался Даниэле, приподняв левый уголок рта. Он все еще носил длинные усы, а в усталых глазах блестел огонек.
– Если бы только в одну.
– Когда был преподом?
– И тогда тоже.
– Все становится сложнее с возрастом, с появлением детей и китайских химчисток. Можно и сломаться, ты же в курсе?
Карло кивнул.
– А вот если не поведешься на всякую фигню, значит, тебе есть за что держаться.
– А если это не фигня?
– Тогда вперед! – Даниэле расхаживал туда-сюда по прачечной, шаркая искривленными футболом ногами в кроссовках. – Я бы играл по-крупному.
– С женой и тремя детьми?
– Ага.
В прачечную вошел мужчина в нахлобученной на глаза шляпе. Даниэле обслужил его в полной тишине, его жесты стали изысканными, а руки и ноги – легкими, стрекозой он порхал за прилавком, снял рубашку с электрической вешалки, упаковал и исчез в подсобке. Вернулся с гольфом, сложил его одним движением пальцев и завернул в бумагу, скрепив двумя полосками скотча.
– Прошу, синьор Розати. Шесть двадцать.
Человек протянул Даниэле деньги.
– Я вам не изменю, Букки, – сказал он, указав на голубую витрину. – Не хватало еще, чтобы мои вещи стирали черные.
– Они китайцы.
– Один черт, – забрав сдачу и вещи, он коснулся шляпы и вышел.
Карло повторил хриплым голосом:
– Я вам не изменю, Букки.
Даниэле кивнул.
– Ты, главное, себе не изменяй.
– И ты тоже.
– Только капельку. – Даниэле отметил что-то в настольном календаре. – Но знаешь, ради Аньезе и детей я от многого готов отказаться.
Стиральная машина давала о себе знать монотонным гулом.
– Ты болеешь за «Интер». Десять лет ходил на массаж шиацу. Ел замороженную пиццу. Может, ты мазохист?
– Недавно у меня развилась клаустрофобия. Я ездил в Милан, чтобы продлить страховку, и застрял там в лифте минут на сорок. Я, конечно, не подал виду, когда меня оттуда вытащили. С тех пор я иногда задыхаюсь и у меня барахлит мотор, даже когда просто стою в пробке. В прошлом году, вот, летали на Лансароте. Так вот: в самолете я натерпелся страху. Я дергаюсь, даже если поезд в метро притормаживает. – Он смахнул рукой шерстяную нитку с прилавка. – Целый год я ходил к психологу. Тот сказал, что, в общем, ради семьи я забил на себя.