— Откройте!!! Откро...
— Ну что ты орешь? Достали уже, только-только приляжешь, а оно орет ни свет ни заря... Как психи, так завсегда в мое дежурство, нет бы Михалычу такое счастье... Кончай тарабанить, стекло выбьешь, дура. Вот, не видишь, открываю уже...
— Где мой ребенок.
Получилось глухо и смазанно, даже, кажется, без вопроса. Все, что клокотало и металось во мне, скручиваясь в раскаленную пружину-смерч, способную смести любое, пускай объективно непреодолимое препятствие, потухло, выдохлось, провисло, потеряло силу. За те два с половиной часа, что пришлось провести в холодном пустом коридоре, в неподвижности, противоестественной, как жизнь без дыхания или воды.
— Во-первых, доброе утро. Во-вторых, дайте мне раздеться. .
Директор прошел в кабинет, едва не задев меня широкой полой расстегнутого плаща, слишком легкого для нынешней погоды; впрочем, шеф же наверняка на машине, а возможно, никуда и не выходил из этого непонятного здания... Господи, при чем тут его плащ?!!
Бросилась следом... хотела броситься, но уже не было никаких сил. Просто вошла, неловко прикрыв за собой дверь.
— Я хочу знать, где...
— А в-третьих, Аллочка, — он не оборачивался, разыскивая что-то у себя на столе, — вы у нас человек новый, поэтому я вам объясню, но учтите, это в последний раз. Так вот, я не занимаюсь личными проблемами сотрудников. Если у вас возникли вопросы по работе, можете их задать, но с личными, а тем более семейными делами, пожалуйста, справляйтесь сами.
Быть спокойной и твердой. Очень твердой... очень спокойной...
— Я не приступлю к работе, пока мне не вернут сына.
Взгляд искоса, вполоборота:
— Жаль терять такого сотрудника. Но хорошо, что вы передумали до того, как подписали контракт. После было бы сложнее с юридической точки зрения. Что ж, я вас не задерживаю.
Я должна была ворваться, как горячий вихрь, схватить его за плечи, этого невозмутимого подлеца, не дать опомниться, бросить в кресло, нависнуть, прижав к его горлу ножик для резки бумаги. Или войти, держась независимо и даже вызывающе, говорить с веской издевкой, последовательно нанизывая четки неопровержимых аргументов с едва уловимым пряным запахом шантажа. Или...
Но не стоять пришибленно, по-рыбьи ловя губами воздух и бракуя одно за другим вроде бы правильные, убедительные, сильные слова... совершенно беспомощные и бессмысленные. Я стала сотрудником шарашки, как только оказалась за воротами, говорил Женька. Я — изначально подчиненная, слабая, гонимая, иначе и не попала бы сюда. Я не могу ни требовать, ни угрожать, ни шантажировать. Только униженно просить... что, скорее всего, тоже не имеет смысла.
—У него астма, — выговорила почти неслышно. — Если начнется приступ, ему нужно немедленно дать лекарство...
— У нас прекрасное медобслуживание.
Он отозвался, не глядя и не отвлекаясь от своих бумаг, на автомате. И тут же напрягся, словно осознав прокол, поднял голову и встретился со мной взглядом.
И я сказала — в упор, прямо в его недовольно-никакие глаза: ’
— Значит, мой сын все-таки у вас. Вы признаете.
— Я ничего не признаю и не отрицаю, я только хочу сказать вам, Аллочка, — он скупо и неубедительно подпустил в голос отеческих интонаций, — в порядке исключения, разумеется: успокойтесь и ступайте на рабочее место. В нашем учреждении не приветствуется синдром наседки. А для нужд сотрудников с детьми оборудована специальная комната, вас должны были поставить в известность.
— Где это?!!
Я подалась вперед — и вздрогнув, замерла. ,
В воздухе разлился звучный музыкальный звон. После секундной тишины — снова, чуть длиннее, с переливчатыми модуляциями.
— Вы опоздаете, Алла, — сообщил шеф. — А ведь вы пока на испытательном сроке. Вам не стоит начинать с опозданий.
По коридору двигались люди. Бесчисленные люди по нескончаемому коридору. В обоих направлениях. Иногда сворачивали и скрывались за какой-нибудь дверью. Поравнявшись со мной, здоровались экономным кивком и кратким неразборчивым приветствием. Сплошь незнакомые лица, никого из тех, кто вчера гулял у меня на корпоративной вечеринке. Или я просто их не узнавала?
Двери по обеим сторонам коридора выглядели, как я заметила еще вчера, совершенно одинаково, без номеров и других опознавательных знаков. Надежды отыскать свое рабочее место не было никакой. Обратиться к кому-нибудь за помощью? Странноватая просьба, непонятно даже, как ее сформулировать: не зная ни своей предполагаемой должности, ни отдела, где я, по идее, должна работать. Идти, заглядывая во все подряд двери, пока не наткнусь на Женьку или Николая?..