Спрашивать Александра Исааковича не хотелось. Может быть, потом, за кофе.
Нет. За кофе я буду решать, что же делать дальше.
Внезапно в нескольких метрах перед нами слева открылась дверь. Мой спутник тут же замер на месте, но это я заметила позже, а пока, наоборот, ускорила шаги навстречу вышедшему из-за двери человеку. У него было знакомое лицо — корпоративная вечеринка? — однако окончательно я его идентифицировала лишь после того, как он сказал укоризненно:
— Алла!.. Саша!
— Кончился кофе, — глухо послышалось у меня за спиной. От этого странного, почти незнакомого голоса по ней прошуршали мурашки.
— У меня в шкафу еще целая банка, — отчеканил человек, имя которого я уже запомнила. Как и слова старичка о том, что он на особом положении здесь, в шарашке. И обладает какими-то там полномочиями.
Допустим.
— Андрон, — улыбнулась я как можно ослепительнее. — Идемте с нами. Туг ведь уже недалеко, правда? Заодно познакомимся получше.
На мой локоть сзади легла рука. Цепкая и холодная, как железо на морозе.
Я оглянулась через плечо. У Александра Исааковича было совершенно серое лицо и чуть подергивались уголки губ. Он сделал мне знак глазами, непонятный, отчаянный.
— Целая банка, — дружелюбно повторил Андрон.
Время тянулось. Четвертая циферка на часах в углу монитора никак не хотела меняться. Я отвела глаза, сосчитала до десяти, снова глянула: цифра осталась все та же, восьмерка. Ее бы еще перевернуть горизонтально.
На мониторе была открыта вчерашняя монография, строчки мерцали на выпуклой поверхности, а отдельные слова, за которые периодически цеплялся взгляд, являли собой совершенно нелепый набор букв. Иногда смешной, например, «итого» или «целесообразно». Странно, как у меня вчера получалось вылавливать из этой мути какой-то смысл.
Нервозно усмехнулась, прикусила язык. Сдвинула текст мышкой ниже. Как будто читаю.
Значит, выйти из кабинета на чашку кофе — все-таки преступление. Но тогда почему Александр Исаакович («Саша» ему категорически не шло, хотя тут все так его называли, да и никто больше в шарашке не рекомендовался по имени-отчеству) легко, с готовностью на него пошел? Почему ничего не объяснил мне: ведь мог же дать знать, предупредить, да хотя бы просто отказаться!.. И потом, если наш поступок так разительно не вписывался в устав шарашки, почему нам позволили уйти на довольно приличное расстояние? Получается, никто за нами не следил, и если б мы случайно не напоролись на Андрона... или все-таки не случайно?
Сейчас Андрон, сидя за столом у противоположной стены, наискось от моего, быстро-быстро барабанил пальцами по клавиатуре, его сосредоточенный безликий профиль время от времени кивал в такт напряженной работе. Строчит докладную записку? Или в чем там заключаются его особые полномочия...
За то время, что мы возвращались в кабинет (под конвоем?) по бесконечному коридору, он не ответил ни на один мой вопрос. Хотя спрашивала я всего лишь о завтраке-обеде, о моих вещах, оставшихся в коттедже, о сроках теста на прохождение, если, конечно, они ему известны...
Не о Димке. О Димке не рискнула.
Александр Исаакович каждый раз при звуке моего голоса сглатывал так громко, что этот звук сдваивало гулкое эхо коридора. Чего он, хотелось бы знать, до такой степени боится? — неужели всего лишь присутствия штатного стукача? Или все-таки последствий нашей самоволки? Но почему тогда не боялся раньше, если, в отличие от меня, знал, на что идет?
Сплошные вопросы.
Глянула в его сторону искоса, не поворачивая головы. Александр Исаакович тоже работал, правда, на порядок медленнее, касаясь клавиш редко и неритмично, словно заторможенная птица клевала рассыпанные веером зерна. Мгновенно отследил мой взгляд, вздрогнул, съежился. Кто он мне: союзник или... не то чтобы враг, просто одна из безотказных деталей направленного против меня механизма шарашки? Если в его действиях, поступках, словах невозможно отыскать ни мотиваций, ни даже элементарной логики... Наверное, самое правильное — вообще не принимать его больше во внимание.
Я одна. Совершенно одна.
Возле коврика для мышки стоял полупрозрачный пластиковый судок с запотевшими изнутри стенками: черт его знает, когда он там появился. Надо полагать, мой сегодняшний обед. Во избежание новых попыток легально и ненавязчиво выйти отсюда.
А если просто встать — и... Что, интересно, тогда произойдет? Остановят уже в дверях или дадут уйти — как далеко? Любопытно было бы прощупать территорию своей относительной свободы. Вот только я не знаю цены подобного любопытства. Которая может оказаться и непомерно высокой.