— Тогда зачем...
Перебил:
— Затем, что больше это никому не нужно! Затем, что наука вырождается, переходит в чисто прикладную плоскость, даже в развитых странах! А у нас... ты сама знаешь, что у нас. Интеллект как таковой, в чистом виде, перестает, уже перестал быть ценностью, авторитетом, даже личной гордостью. Еще два-три поколения — и по-настоящему разумные люди, люди интеллекта исчезнут как биологический вид. Шарашка, если хочешь, — заповедник для таких людей. Для нас с тобой.
—Я спрашиваю, зачем это шарашке? Судя по всему,—широким жестом обвела вокруг, — организация не бедная. И не имея, как ты говоришь, отдачи...
— То есть, тебя интересует, откуда у них бабки, только и всего. А меня, представь себе, не очень. Запущен крупный, системный меценатский проект, по сравнению с которым все грантовые программы в поддержку науки — даже не капли, а так, мелкие брызги, пылинки. Лично мне все равно, на чьи деньги это делается и с какими мотивациями.
— И какими способами.
— Алла! Я же объяснил: это была дотестовая подготовка. Необходимая. Только в ультрастрессовом состоянии человек раскрывает все, на что способен.
— Мне говорили.
— Знаю. Ольгин муж. Кстати, вот: мужик откровенно не тянет, извлечь из него какую-либо пользу проблематично. Однако живет здесь на полном обеспечении, работает... ну, как бы. Потому что он все же один из нас, людей интеллекта. В шарашке находится место и для таких.
— В этом, как ты сказал... втором секторе?
— Разумеется, а как же иначе? Нельзя же давать собственные темы всем подряд. Ладно бы просто слабым ученым, а то ведь попадаются совершенно колоритные персонажи из числа самородных гениев... Но если человек, пусть даже без оснований, делает ставку на разум — он уже наш. Мы не можем от него отказаться.
— И выпустить за ворота.
Женька встал, поставил на столик недопитый бокал. Задним числом я отметила: он опять говорит «мы». Человек, который совсем недавно пытался бежать из этого меценатского заповедника для интеллектуалов. Напомнить?
Заговорил:
—Да. В проекте такого масштаба нельзя превышать допустимый риск. Но подавляющее большинство сотрудников и не помышляют о том, чтобы покинуть шарашку. Ты еще не имела возможности убедиться, но здесь объективно гораздо лучше, чем... там.
— На свободе?
— Да брось ты. Какая там свобода...
Я тоже поднялась:
— Получается, вы с Колей тогда оказались в меньшинстве?
Он резко повернулся. Глаза в глаза:
— Я же тебя просил. Не надо. Это было мое личное дело.
Пожала плечами:
— Хорошо, не буду.
Женька снова взял со стола бокалы, теперь уже без подноса, шагнул ближе, почти вплотную, и протянул мне мой нетронутый прямо в руки, так что не взять не было никакой возможности. Улыбнулся дружески и чуть устало:
— Все в порядке, Алка. Я знал, что все будет в порядке. Ты еще не отошла от всего этого, тебе пока трудно... ничего, пройдет. Сейчас заберешь малого, вернетесь домой, отдохнешь. Ну, и начинай потихоньку думать над темой. Только не торопись, спешить тут некуда.
— А тебе не кажется, что все может быть наоборот?
Посмотрел недоуменно:
— Что?
— То, о чем ты рассказал. Суть шарашки. Все то же самое, только с обратным знаком, — я глотнула вина, не почувствовав вкуса, и заговорила все быстрее, горячее: — Да, здесь собирают разумных людей. Людей интеллекта, исчезающий вид. Собирают целенаправленно, отслеживают, заманивают самыми разными методами... не перебивай, я же тебя слушала... в резервацию. Здесь, на месте, тестируют, сортируют, подбирают индивидуально для каждого надежную привязь. Ну, и позволяют заниматься ерундой. Без малейшей, как ты сам сказал, отдачи! И все это делается ради того, чтобы там, на свободе — да!!! — этот вид действительно исчез. Полностью. А потом...
— Что потом?
Я вздохнула. Запал вдруг кончился, словно потух огонек на середине бикфордова шнура, не добравшись до взрыва. Допила до дна большими глотками, будто воду.
— Что потом, уже совершенно не важно.
— Ты несешь чепуху.
— Может быть.
Поставила бокал на поднос, подошла к двери, распахнула створки. Детский шум под лестницей поутих, но все-таки звучал еле слышным фоном, словно плеск моря в штиль. Только бы он оказался настоящим. Только бы...