То, что они ждут того же, чего и мы, было ясно по их лицам. Мне показалось, что они очень напряженно и внимательно смотрят себе внутрь, иногда с тревогой быстро оглядываются, а потом снова начинают смотреть внутрь, я не знаю, как объяснить.
Еще два лайнера прошло. На нас стали поглядывать. Мне очень хотелось пить. Я, наконец, не выдержал, вскочил с диванчика и сказал маме.
—Я сейчас.
— Только недалеко, — попросила мама. — А то...
Она все время плакала, очень тихо и покорно. А я не плакал, ни даже одной слезинки. И не потому, что я мужчина и теперь главный в доме, которого у нас уже не было, а просто так — не хотелось.
Я выбежал на перрон, повернул за угол, туда, где дядю Витю казнили, но его там уже не было, ни тела, ни головы в луже. Лужа-то осталась, а вот головы не было. Убрали куда-то.
Я стоял и смотрел на лужу, когда раздалось мелодичное треньканье и лайнер—уже третий после того, на котором должны были ехать мы, —тронулся к югу. Изо всех окон смотрели люди. Их лица были как нарисованные. Я помахал им рукой, никто не помахал мне в ответ.
Народу на перроне поубавилось, но все-таки оставалось еще прилично. Одни смотрели вокруг с испугом, другие озабоченно разглядывали свои бумаги, третьи просто куда-то мчались, расталкивая — все суетились.
Я вернулся к нашему диванчику и сказал маме, что дяди Вити за углом нет — ни тела, ни головы. Мама, кажется, не услышала, она все плакала в сторону от меня.
Наверное, час прошел или два, еще один лайнер к югу отправился, и вокзал почти опустел. Наконец к нам подошли двое в кожаных шляпах и спросили, что мы тут делаем. Я, как увидел их, испугался прямо до судорог.
Мама к тому времени плакать уже перестала, просто злобно думала что-то, как и раньше, в сторону от меня. Она не сразу поняла, что это к нам обращаются, а когда поняла, то сказала с облегчением:
— Ну, наконец-то!
Она, наверное, подумала, что это те, что дяде Вите голову отрезали, а теперь за нами пришли.
Один из комиссаров, старик лет сорока с ярко-рыжими волосами, спросил:
— Не понял, что «наконец-то»?
Мама сначала заговорила что-то такое вроде «ну, как же, ведь вы же!», но потом быстро поняла, что это не те комиссары и что про нас они ничего не знают, и тогда она стала в подробностях объяснять им про дядю Витю, и рыжий комиссар заохал, сочувственно зацокал языком, вот, мол, беда-то, а второй, толстенький и суровый, с бровями, сказал:
— Опять Мишняки орудуют, их почерк. Прямо у нас под носом.
Рыжий тогда достал аппаратик, похожий на телефон, и я рванул прочь, ой, ребята, я рванул так, что меня самая быстрая ракета догнать бы не смогла, только меня и видели.
А куда я рвану? Побегал-побегал по перрону и назад вернулся, потому что некуда мне было бежать.
Мама сидела и говорила с тем рыжим дядькой в кожаной шляпе. Тот как взялся с самого начала охать и цокать, так и не перестал. И маму еще упрекал:
— Ну, как вы могли такое про нас подумать?! Чтобы мы, государевы люди, вот просто так, без приговора, за каким-то грязным углом, да еще так бесчеловечно, прилюдно! Это, госпожа, конечно, были бандиты, банда тут орудует, мы давно за ними гоняемся. А вы взяли и бандитам поверили. Да разве мы на такое способны?
Мы-то с мамой знали, что они и не на такое способны.
Мама тогда говорит:
—А как же наши вещи? А деньги? Я имею в виду, с компенсациями нашими как же? Витя же их в свой банк положил, на свой счет. Вот как тут?
Я чуть не стошнил. Но все-таки это моя мама. Туг уж извиняйте — не извиняйте, но это моя мама, и, кроме нее, у меня никого нет. Но все-таки я чуть не стошнил.
— Насчет вещей, конечно, не обещаю, — сказал рыжий, — а вот счет банковский мы сейчас заблокируем, и если Мишняки еще не успели туда наведаться, то и ваши компенсации, и вашего сожителя, и вообще все, что у него на счету, все это вам, конечно, достанется. В общем, все наладится, вы, пожалуйста, не тревожьтесь. Как вы говорите, сожителя вашего звали?
Мама сказала. И номер счета тоже сказала, на память помнила.
Рыжий достал свой телефон, и я снова со страху чуть было не убежал. Но не убежал, а даже набрался храбрости и сказал толстенькому, пока рыжий банковский счет по телефону блокировал:
— Туг еще такие, как мы, сидят.
Рыжему-то я все равно не очень-то доверял, не люблю рыжих, у нас соседский Тимурка такой был, жуть пройда. А толстенький ничего показался, вроде серьезный.
— Где? — спрашивает.
— А вон, видите?
— Видим, — ответили комиссары. — Вы тут посидите, а мы скоро.