Было очень тихо. Никаких городских шумов: ни жужжания отъезжающей машины, ни отголоска радио, ни единого индустриального звука с той стороны, где торчали над лесом трубы. Ничего похожего на отдаленный гул шоссе или железной дороги. В небе — сосновые лапы под шапками снега. Хоть бы самолет пролетел, что ли.
Мелькнула безумная мысль взобраться на сосну и осмотреть оттуда окрестности. Вид на шарашку с высоты сойкиного полета. Я усмехнулась. В самый раз — в длинном пальто и сапожках на каблуках; левый каблук, кстати, шатается. .
Да и хорошенький был бы пример для Димки.
Димка категорически отказывался есть. Нельзя было хватать его за руку, ни в коем случае, я же знаю... И чем острее прорезалось чувство вины, тем более — жизненно! — важным казалось добиться, чтоб он поел. Какой идиотизм.
— Дим, ну посмотри, как вкусно: грибочки^ картошка... Ты же любишь! Ну что с тобой?! Не пойдешь гулять, пока... Ты слышал, что я сказала?
Он мрачно молчал, глядя мимо тарелки.
Я подошла к окну. У коттеджей, когда мы вернулись, тоже никого не было: на стол успели накрьпъ раньше и, по-видимому, только нам. Везде — глухие ставни, как если б здесь вообще никто не жил. Но от общей тропы к каждому крыльцу вела аккуратная, словно геометрически вычерченная, тропинка, протоптанная в снегу.
И вдруг я увидела человека. Высокого мужчину, бодро шагавшего из лесу по направлению к нам. Вернее, надо думать, к себе, в один из соседних домиков.
Перехватить. Познакомиться. Срочно.
— Не хочешь — не ешь, — бросила я. — Но ты наказан! Я сейчас ухожу, а ты останешься здесь и не смей с места тронуться! И чтобы к моему возвращению все съел, понял, Дмитрий?
Ни капли логики. Бедный Димка.
...Главное — успеть увидеть, в какой именно коттедж он войдет. Потом постучаться, попросить соль или спички... нет, пожалуй, лучше утюг. Если утюгами тут укомплектованы все коттеджи, он объяснит. А я спрошу еще о чем-нибудь из области местного быта. Так и разговоримся. Только бы увидеть, не ломиться же потом во все коттеджи подряд...
Мне повезло. Мужчина вообще не вошел в дом, а расположился на деревянной скамейке перед крыльцом, вытянув длинные ноги и зажмурившись навстречу солнцу, как будто загорал. В меновой шапке, сапогах и чуть старомодном укороченном пальто.
Легенда меняется. Просто поздороваться, а там по обстоятельствам.
— Здравствуйте, — сказал он. Как будто разглядел сквозь опущенные ресницы не только меня, но и мои намерения. — Присаживайтесь. Скамейка совсем теплая.
— Спасибо, — я опустилась рядом.
— Не люблю зиму, — доверительно признался мужчина. — И, знаете, она никогда не заканчивается вовремя. Во всяком случае, здесь.
Переспросить, где именно «здесь», было бы слишком. Я улыбнулась:
— Да... В городе уже почти все растаяло.
— Вы ездили в город?
Равнодушие в его голосе было таким всепоглощающим, что я моментально в нем усомнилась. Ответила приветливо:
— Я только что оттуда.
Еще равнодушнее:
— Ну и как?
— Да ничего особенного. Холодно, сыро, грязь повсюду... Тут гораздо лучше.
Внимание. Отследить его реакцию.
— Да, конечно же, лучше... Безусловно.
Он не изменил позы. Только теперь она почему-то казалась противоестественной. Похоже, я допустила какую-то серьезную ошибку. И ничего не остается, кроме как держать паузу.
Протянулось полминуты. Затем человек встал, зябко передернул плечами, поплотнее запахнулся в куцее пальто.
— Задувает, — сказал он. — Пойду я, пожалуй. Приятно было пообщаться. Успехов.
Воздух был прозрачен и неподвижен, как хорошая водка в тонком стакане. Солнце блеснуло на золотом ободке: обручальное кольцо. Коттеджами на территории обеспечивают сотрудника с семьей. Мы соседи, будем видеться часто. Сегодня же я познакомлюсь с его женой.
Он ступил на крыльцо и внезапно, глядя мимо меня, спросил: — Но этот невообразимый ужас на площади хотя бы снесли? Точь-в-точь как на тесте. Мышка, курсор, варианты ответов. Быстро. Еще быстрее:
— Что вы, до сих пор стоит. И, знаете, люди привыкли. Уже не обращают внимания. Туристы даже фотографируются...
— Какое п-позорище, — это прозвучало как гораздо более сильное слово. — Ладно, простите. Всего вам наилучшего.
Он прошел в дом. А я развернулась и медленно двинулась к нашему с Димкой коттеджу.
Да, то, что стоит у нас на главной площади — действительно позорище. Но меня это давно не волнует, равно как и подавляющее большинство жителей города. А сначала общественность действительно протестовала, интеллигенция писала коллективные письма, деятели искусства выступали в прессе... я помню. Хотя лично мне и тогда было по большому счету все равно.